Любой другой увидел бы одну и ту же малышку в разных нарядах и с разными выражениями лица, но на самом деле это разные люди. Элла с открытым ртом; мама сказала, что она была заворожена бабочкой на палочке, которой фотограф привлекал ее внимание. Весь фон на её фотографии занимал универмаг. На своей фотографии Бетси пускает слюни, как сенбернар. А я плачу, наверное, потому что кто то поставил меня в люльку.

Другое изображение заставляет волосы на затылке и на руках встать дыбом. Это просто снимок 4х6, изображающий гордого родителя и ребенка. Ребенок на фото выглядит так же, как дети на стене. Где то здесь фото Оригинала, ребёнка, который умер.

Ребенка, клонированного мамой, чтобы сделать нас.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает Бетси, позади меня, пугая так, что я ударяюсь плечом о стену, когда отпрыгиваю назад. – Извини, – говорит она, смеясь. Бетси всегда весело, когда она пугает других.

– Я искала жидкость для снятия лака, – говорю я, отворачиваясь от лица, которое изначально чужое.

– И посетила Стену славы, – говорит Бет, указывая на фотографии. – Господи, Элла была таким странно выглядящим ребенком.

Я довольно хмыкаю, потом мы секунду молчим.

– Тебя никогда это не волновало?

– Что? – спрашивает Бет.

– То, что мы не… нормальные, – отвечаю я.

– Лиззи, не глупи. Мы нормальные, – говорит Бетси, тряся меня за руку. – Мы просто были клонированы, вместо того, чтобы быть сделанными обычным путем.

– Я не знаю, – говорю я. – Иногда это заставляет меня чувствовать себя неполноценной.

– Ну, так не должно быть, – говорит Бет. – Ты потрясающая. Но знаешь что? Мама точно заставит нас чувствовать себя хуже, если мы не сделаем нашу домашнюю работу, потому что мы стояли и смотрели на самих себя в детстве. Ты уже в её недельном списке, зачем делать всё ещё хуже? Идём!

Я позволяю потащить себя за руку к двери маминой комнаты, размышляя, посчитали бы дети в школе, что клоны противоестественны; размышляя о том, что бы они подумали, если б знали правду. Мои ногти все еще накрашены и, пока я выключаю свет за собой, шею все еще колит.

– Вот, – протягивает Элла ожерелье за обедом. Мы на парадном выходе и машина свободна. Я единственная, кто ждал этого момента.

– Спасибо, – говорю я, надевая его. Возможно, кому то еще ожерелье покажется фамильной ценностью: медальон, содержащий крошечные фотографии тех, кого я люблю. Но это гораздо большее, чем просто медальон.

– Как утро? – спрашиваю я.

– Отлично, – говорит Элла, выдыхая. – Уроки прошли хорошо; я немного поболтала с Дэвидом, парнем из студенческого совета, – она делает паузу, пристально смотря на меня, перед тем как добавить: – И… я сдала тест.

Элла записала номера аудиторий, но днем я все равно нервничаю, идя на испанский третьего курса, боюсь зайти не туда. Инстинктивно я направляюсь к нашему месту: передний ряд, ближе всех к правой стене. Единственное место, которое мы выбираем в любом классе, если у нас есть выбор. Мы делаем это по большей части ради удобства – иногда кому то становится плохо и нам нужно заменять друг друга; не говоря уже о том, что одна из нас (гм, Бетси) имеет склонность к навязчивому неврозу.

Я устраиваюсь на стуле, откидываюсь назад и тереблю кончики волос, притворяясь скучающей. Насколько всем известно, это мой шестой урок за день, не первый. Я пытаюсь выглядеть усталой, даже притворно зеваю перед приходом мистера Санчеза. Он громко роняет свою книгу учителя на кафедру, а затем обращается к классу.

– Привет, студенты! – кричит он, лучезарно улыбаясь, как будто любит нас больше всех на земле.