|
Сто пятьдесят долларов. - Что? - сказал я. - Сто пятьдесят? - Да, их было две штуки, - сказал Рэтлиф. - Но я вижу только один, - говорю. - А другой ты, наверно, и не увидишь, - сказал он, - это дело частное, - и тут же стояла эта самая скульптура, которую ему завещал Бартон Коль, и если Гэвин все еще пытался хоть для начала разобраться, что это, так я уже давно вышел из игры - я даже не мог понять, что изображено, уж не говорю, что оно делает. - Не хватает только золотой зажигалки, которую она ему подарила, - говорю, - Музей имени Линды Сноупс. - Нет, - сказал Рэтлиф. - Имени Юлы Уорнер. Надо бы еще кое-что сюда поставить, но пока и этого хватит. Если среди нас хоть раз в тысячу лет рождается такая Юла Уорнер, живет тут, дышит, значит, надо хотя бы воздвигнуть ей... нет, памятник не то слово. - Мавзолей, - говорю. - Вот именно, - сказал Рэтлиф, - мавзолей ее памяти, напоминание тем, кому не выпало счастье видеть ее, кто тогда был еще ребенком. - Он остановился. Он стоял и молчал. Но скорее он над чем-то посмеивался, призадумался, а не то чтоб растерялся. И тут я сказал: - Вы ошибаетесь. Не выйдет. - Что? - говорит он. - Ты о чем? - Она не выйдет замуж за Гэвина. - Правильно, - говорит, - будет куда хуже. И тут уж я переспросил: - Что? Как вы сказали? Но он уже снова стал таким, как всегда: мягким, невозмутимым, непроницаемым. - Полагаю, что Юрист и это выдержит, - сказал он. 10. ГЭВИН СТИВЕНС Я мог бы ей посоветовать, предложить сделать так - и она послушалась бы, она разорвала бы свой билет, быстро, не задумываясь, со страстью и самозабвением. В одном, по крайней мере, она походила на свою мать - ей тоже было необходимо, непременно нужно найти в жизни что-то очень крепкое, очень надежное (в данном случае, в ее случае, не просто сильного человека, потому что Коль был достаточно сильный, но все же и он, как выяснилось, состоял из плоти и крови и потому оказался недолговечным), чтобы отдать все, что у нее было. При этом она в данном случае была обречена на неудачу не потому, что Бартон ее подвел, а потому, что и в его гороскопе была обреченность. Значит, если коммунистическая партия, уже доказавшая, что для пуль она неуязвима, а следовательно, бессмертна, заменила ей Бартона и никогда не подведет, то, разумеется, она разорвала бы свой билет со страстью и самозабвением, может быть, даже с радостью. Разве может любовь потребовать большей жертвы, чем полное самоуничижение, самопожертвование, особенно ценой того, что грубые, бесчувственные материалисты в своем непроходимом невежестве могут окрестить трусостью и позором? Я всегда смутно подозревал, что древнехристианские мученики, брошенные на растерзание диким быкам и львам, втайне чувствовали к ним расположение, а может быть, даже и любовь. Но я посоветовал другое. |
