|
Без него пришлось бы дольше возиться. — Ну, я бы не сказал, что сейчас шибко легко. — Да просто привык. А без крота представь каково. В этот раз мы четко знали, что в этой норе, которую беглый трутень прорыл еще два года назад, стенка тонкая и за ней девка. Просто он подал нам сигнал, и мы спокойно взяли добычу. — Ну да. Просто было, не спорю. Только вот одно не пойму: а как он сигнал-то подает? Бронислав вдруг засмеялся тихо и покачал головой. — Помнишь, я вам зеркала у Перекрестка Миров показывал? Помнишь? А потом я еще ходил к ним. — Ну, помню. Они, зеркала эти, вроде дневной свет к ним на ферму проводят, да? — Ну да. Я так и сказал. Так вот, по этим зеркалам он и сливает нам информацию. — Да ты что? И как это? По зеркалам-то… — Да очень просто. Зеркала, это ведь отражения. Ну, днем они свет ловят и отражают друг от друга. Свет идет в оранжереи ихние и жукам. Ну а в сумерках… Или там вообще во мгле ночной, отражение обратное. На ферме у них тогда лучины горят или лампы масляные, не знаю. И свет этот на поверхность пробивается. На ночь-то, и в непогоду, они чехлят свои зеркала, что на улице. Но если чехол поднять, то отражение — вот оно, никуда не делось. И он оставляет особым образом между зеркалами, что внутри, у него под носом, весточку шифрованную. К примеру, такого-то дня в такой- то район пойдут собиратели дров и снега. Или еще что-то в этом роде. В этот раз он нам сообщил, что про нору никто, кроме него, не знает. А там девица какая-то в расстроенных чувствах прячется от всех и плачет. Легкая добыча. Вот и весь секрет. — Надо же, — усмехнулся Рябой. — Не зря говорят, что все гениальное просто. Иначе и не скажешь. Весь наш уклад, все наше мироустройство — не более чем отражения в зеркалах. — Да. — Бронислав задумчиво кивнул. — Отражение во мгле. — Значит, это кто-то из обслуги оранжерей и питомника жуков? Кто-то, кто имеет туда доступ? Это ведь вроде как режимный объект, опора нашей мировой экономики. — Наверное, да. Не знаю я. — Знаешь, небось, да говорить не хочешь, — прищурился Рябой. — Ублюдок он. Поганый вонючий ублюдок. Вот все, что я знаю. — Ох ты! — Охотник сделал удивленное лицо. — А чего ты так на него понес-то? Он же наш. Помогает нам, сам говорил. Разве не так? — Так-то оно так. Но ведь подумай, он же предатель. Разве так можно? Живет с людьми. Жрет с ними. Пьет с ними. Здоровается за руку. Улыбается им. И продает. Причем мы-то не платим ему ничем. Ну, может, ему так удобнее. Может, он нашу охоту держит под контролем, чтобы никого из его близких не увели да себя обезопасить. Но все равно. Шкура ведь. Предатель. Гнида. Тварь. Не могу я понять. Ну вот хоть убей, не могу. Можно пойти против своих в открытую. Можно. Всякие бывают причины. Просто бросить вызов. Но чтоб вот так, подло, по-тихому сливать? Не понимаю я этого, Рябой. — Да и хрен с ним. Оно нам сподручнее. А его мотивы сучьи да гниль нутряная — не наш головняк. — Напарник махнул рукой. — А почему они зеркала без присмотра оставляют? Не боятся? — А чего бояться? — Ну как чего… Побьет кто. Или стихия… — Да кому это надо? При современном раскладе никому не выгодно. А в городе-то и нет никого. Случайные люди не бродят. А те, кто бродит по нуждам всяким, знают, что зеркала — это наше все, а не только прихоть Перекрестка Миров. Есть у них обслуга. Но прячется в метро она почти все время. Иммунитета от нас, от охотников-то, у этих людей нет. |
