|
Когда она прошамкала «Алло», я заговорил по‑немецки, чтобы она поняла, кто звонил. Потом положил трубку и набрал телефон галереи Екатерины Никольской, где работал Алеша и где, по крайней мере, включен автоответчик. Я дождался гудка и сказал по‑русски: «Говорит парикмахер». (Мне нравится, как звучит у них это слово ‑ очень знакомо для немецкого уха. Оно пришло из Германии в Россию еще в те времена, когда знать носила парики.) Для более подробного сообщения у меня все еще не хватает познаний, хотя раз в неделю ко мне приходит русская врачиха и впихивает в меня систему из шести падежей, двух глагольных видов и бесчисленного количества приставок и суффиксов ‑ педантично, терпеливо, не обращая внимания на мои отвлекающие маневры.
Я уныло перелистал каталог фотографий с сегодняшнего вернисажа. Алеша мог бы оценить его качество. В зале эти снимки смотрелись более выигрышно. Тут я вспомнил Барбару Крамер‑Пех; ее взрыв произвел на меня сильное впечатление. Господи, бедняжка, в самом деле трудно переносить злословие своих коллег! А Ева? Что ей понадобилось так срочно обсудить со мной? Может, ей что‑нибудь известно? Я мысленно звал Алешу, мне хотелось рассказать ему про убийство, которое занимало меня больше, чем мне до сих пор казалось. Я знал, что он терпеливо выслушает меня, а потом, скорей всего, спросит своим ласковым голосом: «Томас, какое тебе вообще‑то дело до этого? Что ты так завелся?» Зазвонил телефон. Я молниеносно схватил трубку. ‑ Ну наконец‑то, радость моя. ‑ А‑а, мама! ‑ Я даже не пытался скрыть свое разочарование. ‑ Жаль, что у тебя по‑прежнему нет мобильного телефона. Теперь все с ними ходят. И твоя сестра тоже. Даже Берги. В душе я удивился, зачем маминым служащим, супругам Берг, понадобился мобильник, и мать сама ответила на мой невысказанный вопрос: ‑ Чтобы я могла им позвонить, когда они работают в саду. ‑ Керстин потеряла свой мобильник и буквально на седьмом небе от счастья. Теперь она недосягаема. ‑ Кто такая Керстин? ‑ Стилистка. Работает у меня уже два года. Мама вздохнула с легким разочарованием. ‑ Мне нужна твоя подпись. ‑ Зачем? ‑ Я покупаю фабрику. ‑ Ты покупаешь фабрику, ‑ повторил я. ‑ Дайка я угадаю ‑ фабрику одежды в Чехии? ‑ Нет, мой мальчик. Кондитерскую фабрику, на которой выпускают карамель и леденцы. В Альтмарке, под Магдебургом. ‑ Мне просто не верится. ‑ Выгода потрясающая. ‑ Кондитерская фабрика! Зачем она тебе? Что ты будешь с ней делать? Как это вообще понимать? Бред какой‑то! ‑ Как ты разговариваешь с матерью? ‑ Папа тоже был бы против. ‑ Папа уже умер. ‑ Мама, тебе нужно заниматься текстилем, в нем ты больше разбираешься. ‑ Я разбираюсь и в других вещах. В тех, которые пользуются спросом. Вот, например, леденцы. Они склеиваются между собой, и коробку каждый раз приходится встряхивать, прежде чем открыть. Так не годится. Нужно менять рецепт изготовления. ‑ Пришли мне, по крайней мере, документацию на эту фабрику, чтобы Стефан ее проверил. ‑ Документация уже отправлена. Там все тип‑топ. Берг забронировал авиабилет. Я прилечу к вам в понедельник. ‑ Мама! ‑ Что такое? Как там у тебя, в Мюнхене? Вечер хороший? Я тут сижу на террасе, с озера веет ветерок. Благодать! ‑ Мама, я устал. ‑ Целую тебя. ‑ Я тебя тоже. Я уже хотел положить трубку, когда мать спросила в последний момент: ‑ Томас? ‑ Да? ‑ А ты знаешь, где расположен Альтмарк? ‑ Где‑то тут, в Германии. Кажется, севернее Мюнхена. Я поплелся спать. Агнесс сменила белье. Я нырнул под легкое покрывало на гладкую простыню. Часы на церковной башне пробили два раза. |
