‑ Я не всех знаю, ‑ буркнул я и зевнул. ‑ Вот Зоэ мы недавно осветляли пряди…

‑ А та блондинка с высокой прической?

‑ Ева Шварц? Так она из журнала «Вамп». К тому же теперь уже не блондинка. Беа покрасила ее в рыжий цвет.

‑ Давно?

‑ Как минимум полгода назад. Нет, даже раньше.

‑ Проклятье.

На балконе было не прохладней, чем в комнате. Казалось, какая‑то адская машина выплевывала жаркие дни, словно горячий поп‑корн. Мне приходилось каждый день закрывать жалюзи, защищая квартиру от солнца.

‑ Больше никто не приходит тебе в голову? ‑ не унимался Клаус‑Петер.

Я задумался.

‑ Еще есть Гуннар, тот самый юноша из отдела оформления. Вот он ‑ настоящая блондинка.

‑ Все остришь?

Левкои нужно регулярно поливать. А я вчера забыл, и они к утру поникли. Ночью их аромат наполнял комнату. Мне снились цветущие луга, старые деревья. Во сне я видел Алешу. Пока Клаус‑Петер говорил, у меня перед глазами стояли майские дни, которые я провел на его даче в России. Тогда там не было ни жары, ни гудения фенов, ни капризных клиентов, ни взбудораженных журналистов, почуявших мертвечину, словно грифы.

‑ О'кей, как я вижу, ты ничего не знаешь, ‑ буркнул Клаус‑Петер.

‑ Увы, к сожалению. Ты уверен, что ничего не напутал в своей истории?

Клаус‑Петер положил трубку.

Я долго стоял под душем. Вода выпрямляла завитки волос, покрывавших мою грудь и ноги. Я размышлял над странным звонком. Откуда у него такая информация об убитой блондинке‑редакторше? Перед зеркалом я намылил щеки и шею. Пена смягчает щетину. Бритье чем‑то сродни медитации. Я люблю это занятие и бреюсь каждый день, хотя мог бы этого и не делать ‑ я обрастаю довольно медленно. Проблемы возникают лишь с ямкой на подбородке ‑ тут уж надо повозиться. Мой рот чуточку крупноват. Алеше нравятся мои голубые глаза. Мне уже сорок два, но в моей темной шевелюре я пока еще не обнаружил ни одного седого волоса… Возможно, Клаус‑Петер что‑то напутал. Он хороший репортер, но бывает чересчур легковерен. Иногда пользуется сомнительными источниками, как в случае с фотомоделью, знойной брюнеткой. Тогда он написал, что она якобы повесилась на собственных длинных волосах, а потом выяснилось, что в деле фигурирует банальная бельевая веревка.

Я в беспокойстве пробежался по квартире, роняя на паркет пенные кляксы зубной пасты ‑ в это время я чистил зубы. Свободной рукой собрал в стопку журналы, смел крошки, оставшиеся на столе от вчерашнего ужина. Моя сестра Регула находит мое жилье неуютным ‑ ни пальм, ни свечей, полно стульев. Я открыл створку окна, выходящего на Ханс‑Сакс‑штрассе. Из эркера увидел нашу уборщицу Агнесс. Она как раз пристегнула цепочкой свой велосипед к столбу освещения и зашла в салон ‑ у нее свой ключ. Потом она поднимется сюда и сотрет с паркета белые кляксы. Я натянул брюки из хлопка, в которых был и вчера, застегнул на ходу кнопки на рубашке ‑ ее я получил пару дней назад по почте от своего лондонского портного ‑ и сунул ноги в сандалии, пережившие уже половину третьего сезона. На балконе оживали левкои, некоторые подняли головки. Я запер на ключ дверь квартиры.

Выйдя на улицу, я повернул направо, к Вестермюльштрассе. По утрам тут тихо и малолюдно, не нужно здороваться с каждым встречным, например, с хозяйкой книжной лавки или парикмахером, работающим на другой стороне улицы. Старик Хофман тоже еще спит в такое время. Внезапно за моей спиной кто‑то кашлянул. Я обернулся. Это оказался Стефан ‑ лицо красное, волосы прилипли к темени, словно смазанные гелем.

‑ Ты куда? ‑ воскликнул он.

У меня совсем вылетело из головы, что мы с ним условились вместе пробежаться.

‑ Ты что, хочешь прямиком попасть на тот свет? ‑ спросил я. ‑ Вон какая с утра жара.

Стефан молчал, лишь тяжело дышал и переминался с ноги на ногу.