Паппи обратился к собравшимся:

– Попрошу всех.

Я быстро сообразил: нам нужно взяться за руки. Ритуал показался мне странным; ничего подобного я не делал ни перед едой, ни в других случаях. Однако сейчас, когда собравшиеся за столом образовали живую цепь, я вдруг почувствовал силу обряда. Я протянул руку Кэли. Девчонка диковато посмотрела на меня, но в ответ протянула свою. Я, в свою очередь, взял грубую, мозолистую руку Паппи, перепачканную краской.

Паппи откашлялся и заговорил:

– Великая Душа всего творения, создавшая мир видимый и мир невидимый, благодарим тебя за твои щедроты и сегодняшнюю возможность собраться вместе. И еще благодарим тебя за наших гостей: Проктора и…

Паппи умолк, вопросительно глядя на Кэли. Глаза девчонки беспокойно забегали.

– Кэли, я – Кэли.

– И Кэли, – продолжил Паппи, – которых мы приветствуем за нашим столом и в нашем кругу. Пусть твои руки сохранят нас, дабы мы познавали полноту твоего Великого Замысла вплоть до дня Прибытия, как обещано в твоем святом писании.

– И да свершится Прибытие, – в унисон произнесли сидящие.

Едва разомкнулись руки, как за столом стало шумно. Голоса перемежались со стуком посуды. Все это слегка ошеломило меня; прежде всего – теплота и глубина чувств. Не важно, были они в родстве или нет: эта странная, разношерстная компания выглядела как семья. И меня пригласили влиться в их семью; меня, совершенно чужого человека. Более того, их врага.

– Вы произнесли замечательные слова, – сказал я Паппи.

Он пожал плечами:

– Малость наивные и сентиментальные, но ребятам нравится.

– Вы говорили о «великом замысле». А что вы понимаете под этими словами?

– Ага, вот и до нас очередь дошла, – сказал он, потирая руки.

Я понял, что с ответом на вопрос придется подождать. Нам подали еду. Жареная картошка, тушеные овощи, толстые розовые ломти мяса, чуть подгоревшие по краям и щедро политые соусом. Я пододвинул к себе тарелку. Все притихли, занятые едой. Я тоже начал есть, одновременно наблюдая за Паппи. До этого я ни разу не встречал слепых. Любой просперианец, лишившийся зрения, поспешил бы на ближайший паром. Меня удивляло, что Паппи, ничего не видя, прекрасно ориентировался в пространстве. А как он ел! Его движения были медленными и точными, как у ювелира. Отрезав невидимый кусок мяса или поддев вилкой невидимый ломтик морковки, он подносил его ко рту с глубокой торжественностью. Челюсть совершала круговые движения, как у коровы, жующей жвачку. Все это сопровождалось тихими носовыми звуками – признаком наслаждения.

– Надеюсь, тебе нравится наше угощение, – сказал он мне.

– Да, спасибо.

Я благодарил не из вежливости; еда действительно была вкусной.

– Кэли, а ты что скажешь?

Девчонка почти не притронулась к еде.

– В общем вкусно, – буркнула она.

– Хочешь узнать кое о чем? – спросил девчонку Паппи.

Ее глаза беспокойно забегали по сторонам.

– Ну… хочу.

– Кажется, мы с тобой уже встречались. Что ты думаешь на этот счет?

Вопрос удивил Кэли. Меня – тоже.

– Нет, не так, как ты подумала. Не лично. А здесь.

Паппи постучал себе по виску.

– Не понимаю, – призналась Кэли.

– Значит, нас уже двое. И тем не менее Тия утверждает, что на картинах я изображал твое лицо.

– Как вы могли рисовать мое лицо, если вы меня не знаете?

– Это самый замечательный вопрос. – Паппи указал на ее тарелку. – Тебе надо поесть, иначе это заденет чувства Клэр.