Вместо этого я сказал Тие:

– И ко мне.

Тия переплела свои пальцы с моими и положила голову мне на плечо. Ее жест говорил не о телесном желании, а о близости другого рода: мы с самого начала подавали друг другу пример для подражания. Мы были любовниками, друзьями, снова любовниками – в реальной жизни и в мире снов. Сейчас наши отношения перешли на иной уровень. У него не было названия, да оно и не требовалось.

– Теперь моя очередь спрашивать, – сказал я. – Раз ты так хорошо разбираешься в отношениях родителей и детей, почему ты не стала матерью?

– Прошло столько времени – и ты только сейчас спрашиваешь меня об этом? – удивилась Тия и вздохнула. – Я не могу ответить в двух словах. Отчасти из-за работы. Из-за состояния мира. Я не могла очертя голову броситься в материнство.

– Жалеешь об этом?

– Было время, когда жалела. Я не раз видела себя одинокой старухой. А потом подумала, что в мире, катящемся к гибели, мне не суждено дожить до старости, и все видения прекратились. – Тия повернулась ко мне. – Не надо об этом, а?

– Хорошо.

– Давай тихо посидим, и все, – сказала она и снова положила голову мне на плечо.

Потекли минуты. Меня вновь захватила благоговейная тишина этого места, где обитала целая армия душ. Не гробница, а дом духов, застрявших между мирами.

И вдруг…

– Слушай, а Кэли действительно не была такой, какой я представлял ее себе.

– Проктор, что тебя настораживает? – встревожилась Тия, поворачиваясь ко мне.

Колесики моего мозга бешено завертелись.

– Каким образом Кэли проникла в сон? Что ты об этом думаешь?

– Я согласна с Квинном. Это случилось из-за тебя. Сработал один из твоих отзвуков. Ты вспомнил, как пытался вернуть ее к жизни.

– Но в мире снов я был не единственным, кто ее видел. Ты тоже видела.

Тия выпрямилась:

– Верно. Мы все ее видели.

Мы оба посмотрели на капсулу Элизы.

– Нужно отыскать Квинна, – сказал я.

35

Элиза отчетливо понимает, что теряет рассудок.

Вот, например, сейчас она сидит за столом, освещенным свечами в канделябре, и ждет, когда Уоррен подаст обед, с которым он возится уже который час. Ей не до еды. Она едва дышит. Буквально задыхается. «Это все из-за дождя», – твердит она себе. Из дому носа не высунешь, и так день за днем. Вынужденное затворничество сведет с ума кого угодно. Однако Элиза знает: причина совсем не в дожде. Дождь не имеет к этому ни малейшего отношения. Уоррен открывает духовку, выдвигает противень, смотрит на шкалу термометра для мяса и задвигает противень обратно. После этого он снимает крышку сотейника и помешивает содержимое. Пахнет соблазнительно, но Элизу от этого запаха тошнит. Далее наступает черед кастрюли, из-под крышки которой вырывается облачко пара. Уоррен что-то помешивает и там. Элиза настолько раздражена, что готова закричать.

– Ну вот и все. Кушать подано.

Кулинарные изыски Уоррена перекочевывают на стол. Говяжья вырезка, пассерованные овощи, полента в сырном соусе, украшенная пучком чабреца. При виде этих яств у Элизы бурлит в животе. Уоррен наливает ей вина. Тошнота усиливается.

Уоррен откидывается на спинку стула и поднимает рюмку. После стояния у горячей плиты его лоб покрыт капельками пота.

– За что будем пить? – спрашивает он и со смехом добавляет: – Разумеется, не за погоду.

Здесь он прав. Элиза не припомнит таких затяжных дождей.

– Элиза! – Уоррен внимательно смотрит на жену, настороженный ее длительным молчанием.