Едва ли я был ей как сын. Каллиста что-то задумала и сейчас вела меня в нужном направлении.

– Это печальное событие нужно оставить в прошлом. Еще один вопрос, и мы закроем эту тему. Проктор, что он тебе сказал? Звук на записи очень плохой. Много посторонних шумов. – («Ага, – подумал я. – Вот что тебе нужно».) – Твой отец был известным человеком. Он занимал ответственную должность и имел доступ к массе конфиденциальной информации. Проктор, я знаю, что могу рассчитывать на твое благоразумие. Ты не из болтливых. Но если твой отец что-то… разгласил, есть риск, что его слова могли подслушать.

– Это даже не были связные фразы. Просто набор слов.

– Значит, ничего особенного.

«Этот мир – совсем не тот мир. Ты – это не ты. Это все Ораниос». Знала ли Каллиста? Ее назойливо-добрый тон, осторожная игра на эмоциях, косвенное упоминание о моей матери… Все это произвело обратное действие: мне захотелось надежно сохранить тайну последних минут, проведенных с отцом.

– По правде говоря, я даже не помню, что он там бормотал. Вы же сами сказали, что он был не в себе. Если бы я услышал что-нибудь запоминающееся, то сказал бы. А сейчас я попросту хочу забыть обо всем этом.

Каллиста отпустила мой локоть.

– Что ж, это даже к лучшему. Сейчас ты не помнишь, что он бормотал. Но со временем что-нибудь может всплыть в памяти. Если такое случится, обязательно сообщи мне. Любую мелочь. Обещаешь? Такие происшествия, – сказала она, слегка вздрогнув, – будоражат народ… А вот и вино, – сообщила Каллиста, взглянув поверх моего плеча.

Вино появилось как нельзя вовремя. И тут же раздался мелодичный звон, приглашавший слушателей в зал.

– Пьем до дна, – сказал Уоррен, раздавая бокалы.

Я немедленно последовал его указанию.

На сцене стоял массивный черный концертный рояль. Свет прожектора делал его похожим на акулу. За ним сидела пианистка: бледное овальное лицо, темные волосы, собранные на затылке в пучок-ракушку, и ярко накрашенные губы. Музыка была насыщенной, негармоничной и даже атональной. Пальцы исполнительницы порхали над клавиатурой, сливаясь в одно безостановочное движение, слишком быстрое для глаз. Джулиан, сидевший рядом со мной, был готов расцарапать себя от наслаждения, а во мне с каждой минутой нарастало отвращение. В манере игры пианистки было что-то невероятно механическое, даже конвейерное. Я словно смотрел на плотника, безупречно забивавшего гвозди. Четыре произведения – и каждое вызвало шквал аплодисментов. Пятое я узнал, так как слышал его в университете, проходя курс музыковедения. Это была Венгерская рапсодия № 2 Ференца Листа: эмоциональная, сочная, ужасно сентиментальная, но не лишенная романтизма. Под руками пианистки она стала мертвой как бревно.

На сорок первой минуте я не выдержал. Пока слушатели аплодировали, я коснулся локтя Элизы и прошептал:

– Мне надо глотнуть свежего воздуха.

Прежде чем она успела возразить, я переступил через ноги тестя, выбрался в проход и покинул зал. Фойе пустовало, если не считать нескольких уборщиков и одинокого бармена, мывшего бокалы. Безжизненные звуки, извлекаемые пианисткой, слышались и здесь. Во мне поднималась ненависть; от этих звуков веяло ужасом. Возникло желание убежать туда, где их вообще не слышно.

Я поднялся по ступенькам в зону отдыха. Там был выход на балкон, откуда открывался вид на красивый, ухоженный садик с живой изгородью, цветами, соответствовавшими времени года, и журчащим фонтаном. Я прошел на балкон и какое-то время просто вдыхал воздух. С ветвей доносилось пение древесных лягушек.