– Не уверена, что мне понравится восхождение.

– Зато, не сомневаюсь, вас очарует вид.

Ни то, ни другое Зарине явно не нравилось. Подъем, хотя и не слишком крутой, оказался трудным. Вид, и впрямь замечательный, вызывал у нее нечто среднее между восхищенным страхом и парализующим ужасом. Тропа, шедшая по краю отвесного склона, похожего на обрыв, была шириной около двух метров, а иногда становилась значительно уже. Она поднималась невысокими террасами, каждая из которых казалась бесконечной. Дно ущелья, едва различимое сквозь пургу, все больше напоминало грязно‑серую нить.

На двух пони ехали только две девушки, еще три несли на себе поклажу. Внезапно Зарина соскочила с седла и вцепилась в руку Джакомо, словно тот был ее последней надеждой. Петерсен, шагавший рядом с пони Зарины, произнес:

– Кажется, вы не испытываете от прогулки ни малейшего удовольствия.

– Удовольствие? От этого?! – трясущимися от страха губами пробормотала Зарина. – Там, в отеле, я сказала, что не трусиха. Нет, я трусиха, трусиха! Мне ужасно страшно. Я все время твержу себе, что бояться нечего, но все равно боюсь!

– Вы не трусиха, – констатировал Петерсен, – Это у вас осталось с детства.

– Что?

– Боязнь высоты. Бывает, даже отчаянные храбрецы, самые бесстрашные солдаты испытывают боязнь высоты. Я знаю многих отважных людей, которые бледнеют, глядя в иллюминаторы самолета.

– Да! Да! Вам это тоже знакомо?

– Лично мне – нет. Но я часто наблюдал, как это испытывали другие. Головокружение, холод в желудке, комок в горле... А вы, наверное, думаете, что пони ощущает то же самое. Верно?

Зарина беззвучно кивнула.

Петерсен хотел добавить, что ей было бы лучше оставаться в Каире, чем страдать от вертиго[11] в югославских горах, но в последний момент сдержался. Вместо этого он взял под узцы пони Зарины.

– Эти лошадки в местных условиях – самый надежный транспорт, – сказал майор. – Они чрезвычайно устойчивы, крепки и выносливы. Но даже если у вашего пони закружится голова – чего, кстати, с ними никогда не случается – я тут с краю. Если начнете падать – успею поймать вас. Не могу предложить вам расслабиться и успокоиться – было бы глупо сейчас – скажу одно: через пятнадцать – двадцать минут вы почувствуете себя значительно лучше.

– Мы отойдем от этой ужасной пропасти? – продолжая дрожать, спросила Зарина.

– Угу, – Петерсен знал, что скоро стемнеет и она не сможет разглядеть дно ущелья.

Процессия достигла лагеря четников, когда темнота полностью окутала горы. Разумеется, в высокогорье не было линии электропередач. В большинстве многочисленных палаток и хижин, тесно лепившихся друг к другу, тускло мерцали огоньки свечек и керосиновых ламп. Единственный имеющийся в наличии маленький генератор предназначался для нужд высших офицерских чинов и штабных. Но метрах в трехстах от основного лагеря, на непривычно пологом для этой местности склоне возвышалась сравнительно большая изба. Из двух окон ее лился на удивление яркий электрический свет.

– Вот мы и дома, – остановившись возле избы, сказал Петерсен. – Точнее в том месте, которое придется называть домом, пока вы не подберете для определения более подходящее слово.

Он подхватил девушку под руки и поставил на землю. Зарина прильнула к нему, точно ее ноги не повиновались хозяйке. Собственно, так оно на самом деле и было.

– Мои ноги ведут себя очень забавно... – голос Зарины был низким и хриплым, но, по крайней мере, уже не дрожащим.

– Не мудрено. Могу поспорить – до сегодняшнего дня вы ни разу не сидели в седле.