|
Вернее, в римском отеле я лишь заподозрил что‑то неладное. Вы оба были скованны, неловки, холодны, даже агрессивны. Ни улыбки на устах, ни песни в сердце. Никакого азарта, никакого энтузиазма от того, что сбываются ваши мечты. Лишь сверхосторожность и сверхподозрительность. Да будь у вас в руках красные флаги, и то не стало бы более очевидно, что вас что‑то угнетает. G прошлым было все в порядке, следовательно, вас волновали предстоящие проблемы – вскоре стало совершенно очевидно – связанные с переходом к партизанам после прибытия в наш лагерь. Ваша сестра, Михаэль, выдала себя очень быстро, еще в горной гостинице. Она пыталась убедить меня в своих промонархических настроениях, рассказывая, что была дружна с королем Петром.
– Я так никогда не говорила, – негодование девушки было неубедительным, – Я только встречалась с ним несколько раз... – Зарина... – голос Петерсена звучал чуть укоризненно. Девушка смолкла. – Сколько можно говорить? – Хорошо, – промолвила она. – Зарина никогда не встречалась ни с каким королем, – продолжил Петерсен. – Иначе бы она не говорила о его загадочной хромоте. Король Петр не хромает и никогда не хромал. Это, конечно, представляет интерес, хотя и чисто академический... – Не знаю, не знаю, – сказал Джакомо. Он, как всегда, улыбался, но в данных обстоятельствах было трудно понять, чему именно. – Лично для меня услышанное представляет нечто большее, чем просто академический интерес. Однако вот чисто академическое замечание: я полностью разделяю взгляды этих детишек. Простите, взгляды Зарины и Михаэля. Я не желаю воевать, точнее, не желаю воевать в этих проклятых горах, моя служба меня вполне устраивает. Но если бы мне пришлось здесь воевать, то предпочел бы это делать в рядах партизан. – Вы похожи на Джимми, – сказал Петер‑сен. – Если и собираетесь с кем‑то сражаться, так только с немцами? – Я думал, что сказал об этом еще в отеле «Еден» достаточно ясно. – Помню. Но сейчас эти слова также представляют собой чисто академический интерес. Что вы можете предпринять? Как предполагаете попасть к своим друзьям‑партизанам? – Подожду, пока обстоятельства переменятся. – Так можно прождать целую вечность. – Петер, – в голосе Харрисона слышалась мольба, почти отчаяние. – Я знаю, что вы в сложив шейся ситуации больше не несете за нас никакой ответственности. Несмотря на различия во взглядах, присутствующих объединяет положение, в которое все попали. Но, наверняка, есть какой‑нибудь выход! Давайте оставим споры на потом. Вы же находчивый человек, Петер! – Джимми, – негромко сказал Петерсен, – неужели вы не замечаете стену, отделившую нас друг от друга? Джордже, Алекс и я находимся по одну ее сторону. Вы, пятеро, по крайней мере, фон Ка‑раяны, вы и Джакомо – по другую. Эта стена – высотой в милю, Джимми. Через нее невозможно перепрыгнуть. – Я понимаю, капитан Харрисон, – промолвил Джакомо. – Эту стену не перепрыгнешь. А моя гордость не позволит мне даже попытаться это сделать. Должен сказать, майор, вам не к лицу бросать дело на полпути. Да, стена есть стена. А Лоррейн, по какую сторону она? – Не знаю. Не в обиду будет сказано, Лоррейн, мне безразлично, по какую сторону стены вы находитесь. Это теперь не играет никакой роли, – Петерсен присел на стул, взял в руки стакан с вином и умолк. Каждый из присутствовавших в комнате мог бы поклясться, что впервые видит его погрузившимся в такое сосредоточенное молчание. Наступила тишина, которую нарушало лишь позвякивание убираемых Джордже пустых стаканов. Она уже становилась тягостной и неловкой, когда Лоррейн вдруг резко воскликнула: – В чем дело? Что‑то не так? – Вы что‑то сказали? – очнувшись от дум, спросил Петерсен. |
