– Во всяком случае я чуть сообразительнее вас, – весело отозвался Петерсен. – Лунц, наверное, решил, что я могу работать на два фронта и подменю инструкции. Но я же не сделал этого. Сообщение, переданное мной Михайловичу, было точным? Сравнив мой текст с вашим, он убедился в этом? Удивительно, что Лунц доверил такой девушке столь ответственное поручение. Окажись я предателем или шпионом, вам бы этого не простили. Хотя бы поэтому не надо смотреть на меня с таким бешенством. Вы, конечно же, осознавали, что, подмени я инструкции, Михайлович немедленно меня бы казнил?

Краска отхлынула от лица Зарины. Она прикоснулась ладонью к губам.

– Разумеется, вам и в голову не пришло такое. Вы не способны не только на двойную игру, но даже подумать о подобном. Вы не способны пред ставить последствия, которые ожидают проигравшего. Как же такая умная девушка... Ладно, не обращайте внимания. Пусть о подобных вещах думают те, кто на них способен. ...Почему вы пошли на это, Зарина?

Вопрос был задан неожиданно, и девушка растерялась. Беззащитно взглянув на Петерсена, она спросила:

– В чем теперь вы хотите меня обвинить?

– Ни в чем, дорогая. Клянусь, ни в чем. Я только хотел узнать, почему вы согласились на подпольную сделку с полковником Лунцем, вопреки своей натуре. Но я уже понял почему. Это был для вас единственный шанс попасть в Югославию. Вы отказываетесь от предложения полковника – он отказывается помочь вам в переправе. Вот я сам и ответил на свой же вопрос. ...Вина, Джордже, вина! Этот разговор вызвал у меня жуткую жажду.

– У тех, кто его слушал, думаю, жажда не меньше...

Петерсен поднял наполненный вновь стакан и повернулся к Харрисону.

– За ваше здоровье, Джимми. За здоровье британского офицера. И джентльмена.

– Да, да, конечно, – стиснув стакан, Харри‑сон с усилием вылез из кресла. Вид у него был смущенный. – Конечно. Ваше здоровье, старина. Простите меня... Обстоятельства...

– Если вы и должны просить прощения, Джимми, то не у меня. Действительно, обстоятельства, в которых мы находимся, чрезвычайные. И это позволяет мне говорить откровенно. Вы вели себя не слишком по‑джентльменски, когда назвали Зарину наивной лгуньей, присланной сюда, чтобы скрасить нам, четникам, убогую жизнь. Эта милая и очаровательная леди совсем не та, за кого вы ее принимаете. Ее истинная сущность весьма и весьма порадует вас: Зарина – патриот именно в том смысле слова, который вы в него вкладываете. Она и Михаэль вернулись на родину, чтобы быть, как вы бы выразились, полезными своей стране. Они – партизаны. Такие партизаны, какими могут быть люди, не имеющие ни малейшего представления о них.

Харрисон подошел к опешившей девушке, поклонился и, взяв за руку, церемонно поцеловал ее.

– Ваш покорный слуга.

– Это извинение? – спросил Джордже.

– Как сказал бы британский офицер, это красивый мужской жест, – улыбнулся Петерсен.

– Капитан Харрисон не единственный, кто должен принести свои извинения, – переминаясь с ноги на ногу, пробормотал Михаэль. – Майор Петерсен, принимая во внимание обстоятельства, я хотел бы...

– Никаких извинений, Михаэль, – поспешно перебил его Петерсен. – Никаких извинений. Если бы у меня была такая сестра, как Зарина, я бы даже не стал разговаривать с ее обидчиком, а просто размозжил ему голову. Уж если я не прошу у нее прощения, то вы, тем более, можете этого не делать.

– Благодарю вас, майор, – поколебавшись, Михаэль спросил:

– Скажите, а когда вы узнали, что я и Зарина... что мы...

– Сразу же, как только вас увидел. Вернее, в римском отеле я лишь заподозрил что‑то неладное.