И вот, вернувшись в партийный дом и поднявшись на нужный этаж, я направился к главному геологу Сталинградской области. Секретарша в приёмной облисполкома удивлённо проводила меня взглядом, но ничего не сказала. К моим странным маршрутам здесь уже привыкли.

Знакомство у нас с Сиротой было шапочным, мы виделись два или три, но никаких рабочих контактов ещё не возникало. Геология не входила в круг моих непосредственных обязанностей, да и в круг моих интересов, честно говоря, тоже. До сегодняшнего дня.

И когда я появился на пороге его кабинета, это была почти сцена из «Ревизора». Немая сцена, когда все замирают от неожиданности.

— Здравствуйте, Владимир Николаевич, — постарался я сказать как можно мягче и дружелюбнее, будучи абсолютно уверенным, что он будет ошарашен моим появлением. Не каждый день партийный секретарь заходит к главному геологу.

Так и произошло. Увидев меня в дверном проёме, Сирота, наверное, на какое-то время потерял дар речи. Он сидел за своим столом, заваленным бумагами, и держал в руках какую-то папку. При моём появлении папка выскользнула из его пальцев и с глухим стуком упала на пол, рассыпав листы.

— Здра-вствуй-те, Георгий Васильевич, — ответил он мне с задержкой, дрожащим голосом, запинаясь на каждом слоге.

Он торопливо вскочил, опрокинув ещё одну стопку бумаг, и принялся собирать упавшее трясущимися руками. Движения его были суетливыми, нервными, он то и дело поправлял съезжавшие с носа очки.

— Оставьте, оставьте, — сказал я, входя в кабинет и прикрывая за собой дверь. В крошечном помещении сразу стало тесно. — Не беспокойтесь о бумагах. Я к вам по делу, Владимир Николаевич.

Сироте было пятьдесят пять лет, хотя выглядел он старше. На взгляд он представлял собой настоящую канцелярскую крысу: тощий, сутулый, с редкими тонкими почти полностью седыми волосами, зачем-то зачёсанными набок. На носу сидели очки в старомодной металлической оправе, делавшие его глаза непропорционально большими.

Почему-то его нос казался огромным. Такое впечатление создавалось из-за того, что это была единственная деталь в его облике, которая оказалась относительно не тощей. Мясистый, с широкими ноздрями нос контрастировал с впалыми щеками и острым подбородком. Пиджак висел на нём, как на вешалке, а воротник рубашки был великоват для худой морщинистой шеи. Руки у него были длинные, с узловатыми пальцами, испачканными чернилами.

Но надо отдать ему должное: в ситуации он сориентировался мгновенно. Первоначальная растерянность прошла, и он тут же бодро ответил, коротко и по-деловому:

— Слушаю вас, Георгий Васильевич. Чем могу быть полезен?

Глаза его за стёклами очков вдруг стали внимательными и цепкими. Передо мной был уже не испуганный чиновник, а специалист, готовый к работе.

— Владимир Николаевич, у вас есть материалы о пробных бурениях в районе станицы Арчединской? — спросил я без предисловий. — Работы сорок первого года, перед самой войной.

Сирота на мгновение замер, переваривая вопрос. Потом медленно кивнул:

— Да. Есть. Все материалы здесь, у меня.

Он обвёл рукой свою каморку, заваленную папками.

— Отлично, — сказал я. — Тогда давайте мы с вами поступим следующим образом. Здесь у вас работать невозможно.

Я обвёл взглядом тесную комнатушку. Повернуться было негде, не говоря уже о том, чтобы разложить карты или документы.

— Берите все материалы по Арчединскому району, и пойдёмте ко мне в кабинет. Там и поговорим.

Материалов оказалось не так уж и много: три толстые папки с документами, пачка карт в картонной трубе и несколько тетрадей с записями.