Она не могла удержаться и, подняв руку, легким движением погладила его светлые вьющиеся волосы.

— Дорогой мой, но ведь очень многое в Серене — настоящее, вовсе не часть вашего воображения. Ее смелость и доброта, ее щедрость — да мало ли что! — Она попыталась улыбнуться. — Вы скоро забудете, что поддались минутной слабости, что влюбились в меня. Серена значительно умнее и, конечно, более красива.

Майор взял ее личико и заглянул Фанни прямо в глаза:

— Умнее и более красива, но значительно менее дорога, чем вы! — В голосе его звучала боль. Он отпустил ее. — Не бойтесь! Я был полным глупцом, но надеюсь, что останусь человеком чести.

— Я знаю, да, я знаю. Конечно, вы были изумлены тем, что Серена оказалась не совсем такой, какой ожидали ее увидеть. Но вы выздоровеете и удивитесь самому себе, как это не разглядели сразу, что в реальности она более достойна вашей любви, чем тот образ, который вы себе вообразили. И она любит вас, Гектор!

Майор молчал, хмуро уставившись на свои сцепленные руки, но вот он вновь поглядел на Фанни ищущим, вопрошающим взглядом.

— Неужели? — спросил он.

Теперь Фанни, в свою очередь, удивилась.

— Но, Гектор! О, как же вы можете сомневаться в этом, когда Серена сказала, что готова даже отказаться от своего состояния, лишь бы вам угодить.

Майор вздохнул:

— Да. Я забыл. Но иногда мне кажется… Фанни, а вам разве не кажется, что на самом деле Серена любит Ротерхэма?

— Ротерхэма? — В голосе Фанни прозвучало нескрываемое недоверие. — Боже, но что заставляет вас так думать?

— Я не думал об этом. Но когда он пришел сюда — позже, — подозрение закралось мне в голову.

— Нет-нет, это невозможно. О, если бы вы только слышали, что именно она говорит о своей прежней помолвке, вы не стали бы бросать в ее адрес подобные обвинения. Да и встречаются они почти всегда как враги. А он сам, его поведение! Неужели вы думаете, он все еще любит Серену?

— Нет, — произнес майор тяжело. — Я не заметил ничего подозрительного. Ротерхэм не сделал никакой попытки, чтобы предотвратить нашу помолвку. Напротив! Он отнесся ко мне с терпимостью, с добротой, которых я не ожидал у него встретить, да и не думал, что могу быть их достоин. К тому же его собственная помолвка была объявлена значительно раньше, чем наша.

Вновь последовало молчание. Фанни поднялась на ноги.

— Она не любит его. О, я уверена в этом. Это просто чувство признательности к человеку, который был другом ее отца. Если бы с ее стороны было другое чувство, она бы порвала с вами.

Он тоже поднялся:

— Она никогда этого не сделает. Да поможет мне Бог выяснить правду. Мне надо идти! Я не представляю, как я погляжу ей в глаза. Фанни, я не в состоянии сделать это сейчас. У меня дома дело, которым я должен был заняться уже давным-давно. Я ухожу. Сообщите Серене, что я заходил, чтобы передать письмо от своего агента и что собираюсь уехать сегодня почтовой каретой. — Он взглянул на золоченые часы, стоящие на камине. — Она отправляется из Бата в пять часов. У меня как раз хватит времени, чтобы упаковать саквояж.

— Так нельзя, — воскликнула Фанни. — Если вы уедете просто так, Серена вас не поймет, что она подумает?

— Я вернусь. Скажите ей, что я вернусь через несколько дней. Мне нужно собраться с мыслями. Прямо сейчас… — Майор прервал себя на полуслове, взял ее руки и страстно начал покрывать поцелуями, перемежая их восклицаниями: — Дорогая моя! Дорогая моя! Простите меня!

Затем, не говоря больше ни слова, не оборачиваясь, майор Киркби вышел из комнаты, а Фанни медленно опустилась в кресло, с трудом сдерживая рыдания, подступившие к самому горлу.