Судя по удовлетворенному лицу дьяка, в мое правосла¬вие он поверил до конца.

Правда, несколько позже он все таки как то мимохо¬дом попрекнул меня – дескать, нетверд в вере, ибо со зна¬нием молитв у меня и впрямь имелись пробелы. Но я тут же возразил, что в молитве лучше иметь сердце без слов, чем слова без сердца, и он не стал вступать в дальнейшую дискуссию. Да и сказал то он это лишь ради проформы. Чувствовалось, что, будь я даже буддистом или мусульма¬нином, все равно он бы общался со мной гораздо охотнее, чем с каким нибудь истинно православным опричником.

Обед, к которому мы приступили после посещения церкви, оказался тоже довольно таки необычным. За пару дней я уже привык, что за трапезой сидят только два чело¬века: Висковатый и я. Тут же три длинных стола буквой П, вереница лавок, а на них вся толпа, которая проживает на его подворье. Разумеется, присутствовали и якобы мои холопы, оставленные Ицхаком при мне для вящей солид¬ности.

Определенные условности, правда, соблюдались и тут. Челядь, то бишь холопы, уселась отдельно, но тоже чин¬но, словно каждый давным давно знал свое установлен¬ное место. Впрочем, скорее всего, именно так оно и было, потому что моим вначале оставили местечко где то на са¬мом дальнем краю, ближнему к входу. Заметив это, Иван Михайлович нахмурился, покосился на меня и сурово сдвинул густые брови.

Повинуясь этой загадочной для меня команде, тот, кто привел их, тут же поднял всех с мест и медленно повел вперед, продолжая неотрывно глядеть на хозяина и дожи¬даясь его одобрительного кивка. Наконец Висковатый удовлетворенно склонил голову, и они были благополуч¬но усажены. Новые места, на которые они попали, оказа¬лись гораздо ближе к господскому столу.

Честно говоря, я мало что понял в этих перемещениях. Как ни удивительно, но даже они знали в них толк гораздо больше моего, потому что тут же приосанились, горделиво выпрямились и время от времени с благодарностью коси¬лись в мою сторону.

Мне было легче, поскольку место за своим столом ука¬зал Висковатый, посадив ошуюю, то бишь по левую руку от себя. Справа уселась родня, начиная с его матери – ста-рой, но довольно таки шустрой старушки лет семидесяти. Помимо них за нашим столом сидели священник, дьякон, еще парочка в черных рясах и пяток совсем незнакомых мне людей.

После благодарственной молитвы все уселись трапез¬ничать. Ели неспешно, соблюдая относительную тишину. Я преимущественно налегал на мясные блюда. Сказать по правде, такое изобилие мне раньше не встречалось.

Нет, меня и в других домах не морили голодом – ешь от пуза, но с эдаким разнообразием до сего дня сталкиваться не доводилось. Рябчики и тетерева, журавли и зайцы, жа¬воронки и лосина... Все это в разных видах и по разному приготовленное – то есть и печеное, и жареное, и варе¬ное, и даже просоленное, вроде той же зайчатины. Глаза разбегались – что ухватить повкуснее.

Особо полакомиться дичью я не успел. Расторопные слуги уже через полчаса, если не раньше, поснимали блю¬да со столов и водрузили на них новые. Дичи уже не было, но мясное изобилие продолжалось, только теперь с кура¬ми, гусями и прочей домашней птицей, причем тоже раз¬нообразного приготовления и так аппетитно пахнущих – слюной захлебнуться можно. Затем произошла вторая пе¬ремена блюд, и на столе оказалось... вновь мясо, но уже посолиднее: баранина, свинина, говядина. Я не особый едок, к тому же сказывалось отсутствие вилок, а орудовать заостренным на конце столовым ножом не совсем спод¬ручно.

Под конец трапезы я и вовсе сбился со счета перемен. Мясо сменилось жидкими блюдами, то есть тем, с чего принято начинать обед спустя четыреста лет.