Честно говоря, не ожидал. Разумеется, старался я на совесть, но что удастся так быстро пронять дьяка – не рас¬считывал. Неужто у меня и впрямь получилось? И тут же от помаячившей совсем рядом радужной мечты да со всего маху мордой об камни:

–  Вишь, дите мое, наследничек, уже второй день гал¬дит – оставь да оставь синьора Константино. Уж больно он сказывает чудно. Я уж и так и эдак, а он уперся и в сле¬зы. Ранее никогда с ним такого не бывало. Он у меня вооб¬ще молчун. Младенем был и то матери редко когда шум  нет ночью, а тут... Так что, останешься?

Я вздохнул. Взлететь до тайного советника канцлера России и тут же грянуться оземь, превратившись в домаш¬него учителя десятилетнего пацана – надо время, чтобы пережить такие внезапные и резкие скачки в карьере. По¬началу я решил отказаться. Педагогика – вещь серьезная. Возьмет мальчишка и заупрямится – что тогда делать? Да и плохо я представлял себя на учительском месте. Нет во мне ни солидности, ни умудренности, и вид слишком мо-лодой для наставника.

Опять же не собираюсь я здесь задерживаться. Вот уз¬наю, где живет моя невеста, в охапку ее хвать и тикать. А возле тебя, Иван Михайлович, мне оставаться и вовсе не с руки. Уж больно ты опасен. Рядом с тобой все равно что в несчастном Белграде перед налетом американских фаши¬стов из НАТО. Хотя нет. Там шансов на спасение гораздо больше, а тут, считай, они вовсе отсутствуют.

Разве что мои намеки на видения помогут, да и то на¬вряд ли. Царский печатник – человек здравомыслящий. Ему в видения верить не с руки, факты подавай. Опять же православный он, так что учение каббалы тоже отпадает. Ну и плюс специфика характера. Она тоже не в мою поль¬зу. Уж больно он в себе уверен. Нипочем не поверит про¬рочеству об опале. А уж о том, что его через пару месяцев казнят, тем паче.

А если я ему процитирую будущие обвинения – прича¬стность к боярскому заговору и изменнические отноше¬ния с крымским ханом, турецким султаном и польским королем Сигизмундом, то вызову лишь нездоровый смех, плавно переходящий в гомерический хохот. Надо мной. Так что погорячился я ночью. Слишком оптимистично думал. На самом деле всего два три шанса из ста, что он вообще ко мне прислушается.

И главное, было бы во имя чего задерживаться. Деньга¬ми заплатит? Так учителю, пускай и иностранному, боль¬ше десяти рублей, от силы двадцати, платить не с руки. Займы мы с Ицхаком уже сделали – так что нам и тут его авторитет ни к чему. Участвовать в переговорах со шведа¬ми – теперь уже ясно – он меня не допустит, а значит, мое выдвижение пролетает. Как сват, он, к сожалению, тоже отпадает, поскольку ходатайствовать за школьного учителя перед князем из рода Рюриковичей навряд ли со¬гласится – безнадежное это дело.

– Деньгу не сулю – стыдно,– откровенно предупре¬дил Висковатый,– но ежели что случится, заступу обе¬щаю.

«От возмущенных заимодавцев? – усмехнулся я,– Со¬мневаюсь. Не будет их, возмущенных то. Покойники – народец смирный да тихий. Они вообще не разговарива¬ют. И плевать им, что кто то не отдал... Стоп! Заступа, го¬воришь?!»

И сразу у меня щенок перед глазами. Жив ли, нет – не¬ведомо, но вдруг еще барахтается, сдаваться не хочет. За¬мерз совсем, лапки судорогой сводит, не визжит – скулит от страха, да и то еле слышно – голос сорвал, но пока ше¬велится, надеясь, что хозяин его вспомнит да выручит, вытащит, спасет.

Я и до того помнил о нем, вот только выходов на Раз¬бойную избу после ареста Шапкина отыскать не сумел. Черт его знает, кто там помимо этого оборотня в погонах, то бишь в рясе, берет взятки или, как здесь говорят, посу¬лы. Соваться же очертя голову рискованно. Так можно и самому загреметь, если угодишь к честному человеку.