Ну поляки – известные путаники, но даже с самыми, как мне по наивности казалось, простыми монетами вро¬де песо и то целая история. Оказывается, это просто куски серебра, потому так и названы, а уж потом из них шлепали монеты, которые именовали совсем иначе – первонача¬льно, после грубой штамповки в Мексике, их величали макукин, потом, уже в самой Испании, после переделки и доведения до ума – талеры, в Португалии, Италии и кое где еще – пиастры, а на Востоке – колонато. И все эти названия тоже надлежало знать, чтоб не опростоволо¬ситься.

А уж когда доходило до рассказов о купеческих хитро¬стях, тут и вовсе ум заходил за разум.

Кстати, то, что со мной не все чисто, а сам я никакой не торгаш, Ицхак понял давно. Где то после седьмого или восьмого по счету занятия он, восторженно цокнув язы¬ком, заметил:

–  Никогда не встречал человека, который столь быст¬ро все схватывает,– Но тут же, не удержавшись, ехидно добавил, поделившись вслух своими наблюдениями: – Однако я буду тебе весьма обязан, если ты никогда при мне не станешь упоминать, что ты купец. Почему ты мол¬чишь о том, кто ты есть на самом деле, не спрашиваю, но, уж будь любезен, не утверждай при мне, что ты давно за¬нимаешься торговлей, иначе я могу не сдержаться, а у меня слабое здоровье, и чрезмерно долгий смех мне вре¬ден. И вообще – с твоими познаниями, что у тебя имелись ранее, ты бы продержался не более года.

– Почему это?! – возмутился я.

– Потому что по истечении первого полугодия ты бы остался без серебра, втридорога уплатив его за какой ни¬будь дрянной товар, а по истечении второго остался бы, как тут говорят, гол яко сокол.

Пришлось смущенно улыбнуться и умолкнуть. Все правильно, чего уж тут. Отрадно только одно – мне оно и самому давно известно. Не зря я говорил Валерке еще при подготовке нашей версии, что из меня торгаш, как из мед¬ведя балерина. Вот оно, слабое звено. Знал я, что оно как шило, которое, как известно, в мешке не утаишь. Вот и вылезло наружу. И хорошо, что меня вычислил именно Ицхак, а не кто то другой.

Сам еврей в это время успел приобрести себе домик не¬далеко от места жительства англичан, только на Ильин¬ке – соседней улице, параллельной Варварке, так что чаще всего я бывал именно в Китай городе. Тем более как раз из его восточных Замоскворецких ворот было ближе всего добираться до самого Замоскворечья, где распола¬гался аккуратный теремок пирожницы Глафиры. Там, в одной из крохотных светелок, проживал мой Андрюха сын Лебедев, или попросту Апостол. Впрочем, хаживал я и в другие районы Москвы, путешествуя по столице и изу¬чая пути к своему возможному бегству, если таковое вдруг понадобится.

Проведав о моих утренних прогулках, которые, как правило, длились до обеда – дальше занятия с младшим Висковатовым,– Иван Михайлович полюбопытствовал, куда именно я уже успел прокатиться. Едва он услыхал, что мне на днях сильно не повезло и так и не удалось до¬браться до Занеглименья, лежащего к западу от Кремля сразу за рекой, из за того, что захромала лошадь, потеряв¬шая подкову, как онемел от ужаса.

– Так и не повидал я царев дворец, что на Арбате,– со¬крушенно закончил я свой рассказ.

– А с тамошними людишками говорю вел ли? – спро¬сил он меня спустя время, когда обрел дар речи.

– Вел, – пожал я плечами и удивленно поинтересовал¬ся, глядя на его мрачное лицо: – А что тут такого?

– Счастлив твой бог, фрязин,– вздохнул он,– Там же добрая половина улиц в опричнину входит, а людишки оные и есть государевы опричники.