– Никак ты меня пугать удумал? – криво усмехнулся дьяк,– Не много ли воли себе взял, синьор Константино?

– Какая есть, вся моя,– вздохнул я,– А пугать и в мыслях не держал, потому как знаю, не из пугливых ты. Упредить хочу, что спорить с ним опасно, вот и все. О себе не думаешь – хотя бы о матери да о жене с сыном помыс¬ли. Им то каково без тебя придется? Сошлют туда, куда Макар телят не гонял, и вся недолга. Да это еще хорошо, что сошлют, а то ведь могут, как сына князя Александра Горбатого Шуйского, рядышком с отцом поставить, в один день и под один топор.– И замолчал, выжидающе глядя на своего собеседника – дошло или?..

Скорее «или», хотя спорить со мной он не стал. Но не потому, что я в чем то убедил его, а скорее, не пожелал развивать неприятную для него тему. А может, просто ре¬шил, что бесполезно пытаться объяснять «тупому фрязину» – это я про себя.

– Время позднее, а мне завтра спозаранку с приором Джерио говорю вести,– многозначительно буркнул он, и его подбородок вместе с аккуратно подстриженной бо-родкой вновь высокомерно взметнулся вверх.

Ох ох, какие мы важные и гордые. Только Иоанну пле¬вать на твою солидность и незаменимость.

Иван Михайлович уже поднялся с места, но, не удер¬жавшись, напоследок добавил:

– Князю Петру осьмнадцать годков было, а мой еще малец совсем.

–А у Марии, что у Алексея Федоровича Адашева про¬живала, сколь лет сынам было? – ехидно осведомился я.

Бил наугад – ни в одном источнике не говорилось о возрасте сыновей этой женщины, которая проживала у Адашева и была казнена вместе с детьми, но, судя по реак¬ции Висковатого, не ошибся.

– Мария ведьмой была, так что ты о ней помолчи,– упрекнул он меня.

–А сыны ее – колдунами, и самый младший в самых зловредных числился,– огрызнулся я.

–А сыны ее,– начал было дьяк, но не нашелся, что сказать, и лишь строго заметил: – И чтоб я от тебя боле не слыхал ни об Адашевых, ни о Сильвестре, а паче того – о князе Курбском. Ныне за одно упоминание голову рубят. Понял ли?

– Понял,– хмуро кивнул я.

«А вот ты, мужик, ничегошеньки не понял и, боюсь, поймешь, только когда будет слишком поздно».

Но это я не произнес – лишь подумал. Оставалось уте¬шить себя мыслью, что сделал все возможное, дабы убе¬речь человека от смерти, а если он после сказанного так и не пожелал прислушаться к голосу разума, возомнив, буд¬то незаменимый,– его проблемы.

Практический же вывод напрашивался только один – надо ускорять дело со сватовством, быстренько жениться и сваливать куда глаза глядят, чтобы двадцать пятого июля, в славный день рождения друга Валерки, быть далеко далеко от Москвы, где то в районе Новгорода, а еще лучше возле Холмогор, где сейчас должна находиться миссия английских купцов. Местечко на корабле, если побренчать серебром, для меня всегда найдется, а куда высадиться – можно подумать по ходу дела, будучи уже в пути. Сейчас важно вовремя добраться до корабля.

И не в одиночестве.

А чтобы максимально подготовиться к предстоящему отъезду, я самым усиленным образом срочно приступил к изучению английского языка. Учителя мне отыскал на подворье Русской компании, где осели торгаши с туман¬ного Альбиона, все тот же Ицхак, которому я объяснил свою просьбу теми торговыми выгодами, что получу от этих знаний. Он то и свел меня с аптекарем Томасом Карвером – смуглым, низкорослым и больше напоминаю¬щим мавра, обряженного в европейское платье.

Высокомерный англичанин глядел на меня с подозре¬нием – фряжский князь, связанный с купеческим делом, но абсолютно не знающий английского, вызывал у него массу вопросов, ответов на которые он отыскать не мог.