Словом, жизнь была насыщенная, и времени на скуку не оставалось.

Висковатый с того раза не обиделся ни на меня, ни на мое предостережение. Может, умом он мою правоту и не признал – гордыня мешала, но сердцем и сам чуял нелад¬ное. Чуял и все равно упрямо лез на рожон, прямо в пасть чудовищу на троне. Ну как кролик перед змеей, честное слово.

Переговоры продолжались, и чем дальше, тем больше не по сценарию Ивана Михайловича, которого царь вы¬нуждал требовать совершенно несуразные вещи. Тот хотя поначалу и спорил, но потом скрепя сердце все равно под¬чинялся. Всякий раз после этого он приезжал на свое под¬ворье угрюмый, насупленный, долго орал на слуг, давая выход скопившемуся за день раздражению, а потом вызы¬вал меня и просил... рассказать ему какую нибудь сказку.

Я послушно выполнял его просьбу, повествуя о чопор¬ных китайских императорах, о йогах, которые вытворяют всякие чудеса в далекой Индии, об аборигенах Нового Света, о диковинных животных Африки, о папуасах, ко¬торые круглый год ходят в одних набедренных повязках, а пропитание добывают, лежа кверху пузом и ожидая, когда в их раскрытый рот упадет очередной банан. Иван Михай¬лович поначалу рассеянно внимал – события дня отпус¬кали дьяка не сразу, но потом усилием воли ему удавалось отогнать их в сторону, он начинал вслушиваться в мои слова, и чем дальше, тем внимательнее. Даже несколько странно было смотреть, как этот солидный седовласый человек, сидящий передо мной, то по детски заливисто хохочет, то изумленно поднимает брови, то восхищенно цокает языком.

Как правило, сразу после моего очередного рассказа он задумчиво произносил какую нибудь многозначитель¬ную фразу, служащую своего рода перекидным мостиком между повествованиями о псевдостранствиях купца синь¬ора Константино Монтекки и делами насущными.

Он не советовался со мной. Домашний учитель его сына, пусть из знатного иноземного рода,– разве это ве¬личина для канцлера Российской державы? Однако вскользь о тех же переговорах он упоминал, а потом вся¬кий раз искренне удивлялся, откуда я про все знаю, если он ничего не рассказывает даже жене, и настороженно умолкал, не желая поверить, что главный источник моей информации – он сам.

Когда мне окончательно надоели его подозрения, я за¬ранее нарисовал на листе бумаги человечка, пронзающего копьем змею. Получилось, конечно, не ахти, в духе художников примитивистов, но понять, что изображено, все равно можно. Потом я разрезал этот лист на кусочки, по¬старавшись придать им форму попричудливее, и, когда Висковатый в очередной раз удивился моим познаниям, принялся показывать наглядно:

–  Вот ты мне говоришь один кусочек, вот другой, вот третий, после чего я их складываю воедино.

– Все равно получается не полностью,– резонно за¬метил он, показывая на зияющие в картинке дыры.

–  Не полностью,– согласился я.– Но взгляни сам, разве теперь нельзя домыслить остальное?

Дьяк оценивающе посмотрел на сложенное мною. Действительно, пускай у змеюки не хватало хвоста, у че¬ловечка – второй руки и одной из ног, отсутствовала так¬же часть копья, но сюжет нарисованного был вполне по¬нятен.

–  Вот я и домысливаю,– победным тоном произнес я, извлекая оставшиеся кусочки бумаги и устанавливая их в картинку.

– Ловко,– одобрил Висковатый и прокомментировал по своему: – Яко стеклышки в храмах. В россыпь взять – забава для детей, а выложить, яко должно,– и хоть мо¬лись. Зело искусно,– И уважительно покосился на меня.

Так что о моем уме он был пусть и не такого высокого мнения, как о своем, но ценил его. К тому ж я был с ним солидарен практически во всем. Согласитесь, что когда собеседник и раз, и два, и три разделяет вашу точку зре¬ния, то вы, даже если поначалу считали его чуть ли не на¬битым дураком, потом обязательно сделаете вывод, что он, может, и не блещет умом, но в здравомыслии и логике ему не отказать.