Я не стал вникать, о чем говорилось в магдебургском праве. Ник чему. Да и не действовало оно на Руси. Тут во¬всю хозяйничало иное право – желание венценосного са-модура, считавшего, что признание обвиняемого является царицей доказательств, а все остальное прилагаемое к нему.

Добиться же признания можно всего за один день. Если постараться, разумеется, имея в наличии дыбу, огонь, раскаленную кочергу, щипцы, клещи и прочие ин¬струменты, способные «убедить» человека поскорее со¬знаться в своих грехах, даже если их не было в помине. Так что не прав был Ицхак. К сожалению. Но объяснять ниче¬го не стал. Бесполезно. Не понять еврейскому купцу, да еще со знанием магдебургского права, законодательной специфики Руси.

А он все продолжал ныть, заодно попрекнув меня за то, что мы, дескать, упустили из виду боярина Семена Васи¬льевича Яковлю, который, в отличие от наших заимодав¬цев, уже неделю как пребывал в малоприятной компании подручных Малюты.

–  Ежели бы у него деньгу заняли, там могли бы хоть с Фуниковым расплатиться, а так что я теперь буду де¬лать? – уныло причитал Ицхак.

–  Ну не было его в моем видении,– обескуражено развел я руками.– Фуникова видел, людей новгород¬ских – тоже, Захария Очин Плещеева с сыном Ионой на плахе вот так же явственно, как тебя перед собой,– вдох¬новенно врал я,– а боярина Яковлю среди них не наблю¬дал.

В самом деле, откуда мне знать, почему его фамилия не была включена в тот тайный список, по которому мы с Ицхаком трудились. Или, может, я ее пропустил? Запрос¬то могло быть. Только сейчас уже не проверишь – спалил я эту бумагу, и уже давно, еще перед первым визитом к Висковатому. А зачем она мне, когда осталось всего два нео¬хваченных нами человека – сам Иван Михайлович да его брат Третьяк, кстати, тоже дьяк, только не помню, какого приказа. Вот накануне визита к Третьяку Михайловичу Висковатому я и избавился от этой опасной, попади она не в те руки, улики.

Кстати, с брательника царского печатника мы поимели тоже весьма прилично. После ожесточенных долгих тор¬гов, когда ставку выплаты пришлось увеличить до тридца¬ти пяти процентов, Третьяк Михайлович согласился таки ссудить нам полтысячи рублей, причитая, что это – все его скромные сбережения, которые он скопил себе на ста¬рость. Понятное дело – лучше иметь к старости шестьсот семьдесят пять рублей, нежели пятьсот. И пусть сумма не круглая, зато выглядит более приятной, что на вес, что на ощупь. Между прочим, здесь даже червонец – о го го. Село на него не купишь, а вот к захудалой деревеньке на несколько дворов прицениться можно. Другое дело, что просто так ее тебе никто не продаст – кончились те време¬на. Вначале владельцу надо добиться разрешения на про¬дажу у самого царя, а уж потом торговаться с покупателем. Но как бы там ни было, а почтенный Третьяк одним ма¬хом ободрал меня на пятнадцать потенциальных дере¬вень. Будет где коротать старость, которая ему, как и воз¬врат долга, не светит.

Наверное, я рассуждаю цинично. Не буду спорить. Но тут уж ничего не поделаешь – грубый век, дикие нравы, волчьи законы. Налагает, знаете ли. К тому же я искренне пытался спасти его брата, да и самого Третьяка, если уж на то пошло. Правда правда. И пес с ними, с пятьюстами рублями, равно как и с процентами. Отдал бы с легким сердцем из причитающейся мне доли и глазом не моргнул.

Но на мой очередной пророческий прогноз, что, если дьяк не уймется, а продолжит перечить, царь непременно повелит отправить на Пыточный двор, а потом на плаху одного из младших братьев, Иван Михайлович отреагиро¬вал очень нервно и весьма бурно. Когда в ответ начинают стучать кулаком по столу, расплескивая вино из кубков и заставляя подпрыгивать фрукты в блюдах, лучше не про¬должать. Схлопотать от своего будущего свата кулаком по уху – перспектива не из приятных.