К тому же у меня имелись дела поважнее, и я попросил немедленно выдать мне на новый наряд двести рублей в счет моих будущих доходов. Ицхак поначалу заартачился, пытаясь остудить мой пыл тем, что большинство заимо¬давцев, включая самого главного – Фуникова Карцева,– еще на свободе, и получится, что если я сейчас растрачу весь свой относительный доход, то покрывать возможные издержки придется ему одному, а это несправедливо.

–      Издержек не будет,– твердо сказал я, размышляя, не рассказать ли ему для вдохновения о своем видении, которое якобы посетило меня в третий раз – авось подо¬бреет.

Потом решил – не стоит. Это в пословице кашу нельзя испортить маслом, а в жизни иначе. Если кто не верит, то пусть бухнет пару ложек каши в большую миску с маслом и попробует съесть. То то.

Пришлось прибегнуть к безотказному варианту и пред¬ложить дать мне эти двести рублей взаимообразно, то есть в долг, в счет будущих доходов. На это Ицхак согласился, но заявил, что якобы еще его покойный отец завещал ему никогда и никого не ссужать деньгами просто так, а иск¬лючительно в рост, и он, как почтительный сын, не может пойти против последней воли своего отца, к тому же...

Дальше я слушать не стал, поставив вопрос ребром:

–  Сколько?

– Хотя бы столько, сколько мы обещали казначею,– скромно ответил Ицхак.

Я присвистнул. Вот морда. Обирать своего компаньона со сверхъестественным даром провидеть будущее, кото¬рый и подсказал ему всю идею от начала до конца, а кроме того, назвал нужные фамилии, да еще обирать таким наха¬льным образом – верх наглости. Все равно что писать до¬носы в небесную канцелярию на своего ангела хранителя пером, вырванным из его же крыла.

Нет, я не скупердяй. В иное время я отдал бы все, что он просил,– подумаешь, несколько десятков рублей. Ме¬лочь, пустяк, поскольку в моей голове до сих пор не укла-дывалось, что нынешние рубли – это не те бумажные фантики России конца двадцатого века, и не полновесные червонцы брежневских времен. Да что там – их покупате¬льную способность нельзя даже сравнить с золотыми, от¬чеканенными в эпоху императора Николая II, как нельзя сравнить огромного волкодава с какой нибудь карлико¬вой болонкой. Я же говорил – червонец, и деревня твоя. Но умом я понимал, а сердцем – не очень, так что дере-вень, уплывающих из моего кармана в купеческий, я пе¬ред собой не видел.

Но тут вопрос был в другом. Мне было весело. Мою душу распирала радость от предстоящей встречи, пред¬вкушение той минуты, когда я увижу самую красивую де¬вушку на планете, а потому я очень хотел, чтобы все мое окружение хоть чуточку радовалось вместе со мной, и не¬важно чему именно.

Понятно, что от моей встречи с невестой тому же млад¬шему Висковатому не станет ни холодно ни горячо, ибо он мне не друг и не товарищ, к тому же слишком мал по воз¬расту, чтобы понимать всю значимость этого события для его новоиспеченного учителя. Плевать. Я все равно заста¬вил его радоваться, пускай моим забавным рассказам, от которых он уже третий день подряд хохотал, держась за живот. Я заставил радоваться Андрюху, пообещав ему справить новую одежу и даже купить ему Псалтырь – странные иногда бывают мечты у людей. Я осыпал комп¬лиментами всех женщин, ухитрившись вызвать сдержан¬ное хихиканье даже у престарелой матери Висковатого, которую случайно увидел во дворе греющейся на сол¬нышке.

Оставался Ицхак. Ему желательно было сделать прият¬ное вдвойне, поскольку он мой компаньон, хотя и не без традиционных недостатков. И я... стал торговаться.

Только не поймите меня превратно. Если бы я твердо знал – махнув рукой на тот процент, который он мне на¬значил,– что сумею доставить ему огромное удовольст¬вие, то я бы махнул.