Но едва я выходил на Пожар и натыкался взглядом на красный кирпич кремлевских стен, на смутно угадывае¬мые очертания трех башен – Фроловской, безымянной и Никольской, а главное, на каменные кружева и купола храма Покрова «на рву», как тут же в сердце что то ёкало. На душе мгновенно становилось тоскливо и пасмурно, как в хмурый октябрьский день с его мелким нескончаемым дождем, безостановочно моросящим из нависших над самой головой свинцово серых туч.

Что интересно, во всем остальном Пожар точно так же походил на Красную площадь, как курица на ястреба. Ни тебе Мавзолея, ни памятника Минину и Пожарскому, ни голубых алма атинских елей, высаженных у самой стены, в которую пока еще не замуровали ни одного покойни¬ка,– ничего же нет. Зато под той же стеной имеется здоро¬венный ров, шириной метров тридцать – сорок, а глуби¬ной, как мне тут рассказывали, чуть ли не пятнадцать са¬женей, заполненный водой из Неглинной. Может, и врут, но глубина и в самом деле приличная.

Словом, и тут очень многое чуждо глазу, но в то же вре¬мя оно перехлестывалось с узнаваемым, а красавец храм Василия Блаженного всякий раз так и манил меня загля¬нуть внутрь, суля сладкую, но несбыточную надежду на выходе из него увидеть перед собой ГУМ, Исторический музей, Мавзолей Владимира Ильича и рубиновые звезды на кремлевских башнях.

Пару раз я даже попробовал, зашел внутрь храма По¬крова. Ни на какое чудо, разумеется, не рассчитывал – глупо. Скорее из любопытства. Когда вышел, все остава¬лось по прежнему – справа деревянная церквушка Параскевы Пятницы, за которой угадывались очертания под¬ворья английских купцов, а впереди, там, где должны быть ГУМ и Исторический музей,– Земской двор. Зато Мавзолей не загораживал безымянную башню.

Что же касается самого базара, то тут было все. Да про¬стят меня нынешние хозяева Лужников, но величия четы¬рехсотлетней давности им никогда не достичь. Мелко плавают. Совсем не тот масштаб. У непривычного к такой непосредственности в общении человека, без преувеличе¬ния, могла закружиться голова. А уж тем, кто страдает ги¬пертонией, Пожар образца тысяча пятьсот семидесятого года категорически противопоказан – от одного нескон¬чаемого людского гула можно запросто подхватить ин¬сульт, а то и похуже.

Сзади, спереди, по бокам, словом, повсюду нескончае¬мый шум, гам и крик. «Любо – бери, не любо – не воро¬ши!» – кричат с одной стороны. «Слову – вера, хлебу – мера, деньгам – счет»,– довольно басят в другой. «На этот товар всегда запрос, а кресты да перстни – те же де¬ньги»,– уговаривают кого то чуть наискось...

Словом, «если хилый – сразу в гроб». Только так и не иначе.

Кстати, торговля уже тогда была весьма упорядочена, так что, если покупатель не приходил хватать все без раз¬бору, а за чем то конкретным, ему не нужно было бестол¬ково метаться из стороны в сторону. Желаете обувь? По¬жалуйте в особый ряд, да не один – в зависимости от за¬просов. Если красивые сапоги – иди в Сапожный «крас¬ный» ряд, нужны попроще – в Сапожный, требуется мягкая обувь для дома – в Чулочный, совсем худо с день-гой – топай в Ветчанный, где продают поношенную, или в Лапотный. Желаешь строго по ноге – прикупи все необ¬ходимое в Подошвенном, Голенищевом и прочих, чтоб обошлось дешевле. А коль изрядно серебра – спускайся вниз и дуй по улице Великой – ближней к Москве реке, пока не упрешься в церковь Зачатия Анны, «что у городо¬вой стены в углу».