Опять же никакого азарта борьбы, противостояния, которое надо преодолеть. На рынке два дурака – покупа¬тель и продавец, и где радость от того, что ты оказался ме¬ньшим дураком, чем тот, кто стоит напротив тебя. Где, на¬конец, торжество от выигрыша, где сладость вымученной, вырванной из чужого кармана победы?! Не зря летописцы взахлеб превозносят величие Куликовской битвы, хотя спустя два года все вернулось на круги своя, и гораздо сдержаннее пишут о стоянии на реке Угре, где как раз и была, по сути, одержана более великая победа. Но она до¬стигнута без битвы, а потому тьфу на нее. Нет, молодец, конечно, Иоанн III, добился окончательной независимо¬сти Руси, но вот если бы он при этом еще и повоевал, если бы погибло несколько десятков тысяч русских ратников, то оно было бы гораздо солиднее, а так что ж – постояли да разошлись. Про потери и говорить стыдно: у Дмитрия Донского где счет павшим идет на тысячи, количество этих самых тысяч больше, чем у Иоанна всего погибло лю¬дей. А вы говорите – жмот.

Бой, который я вел с Ицхаком за каждый процент, был яростным и непримиримым – упаси боже, если он почу¬ет, что я поддаюсь. Я дрался как лев и, изнемогая, отсту¬пал перед превосходящими силами противника лишь для того, чтобы занять новый рубеж обороны, осыпая ковар¬ного врага ядовитыми насмешками, патетически закаты¬вая глаза, призывая Яхве посмотреть на недостойного представителя народа, который он некогда избрал, затем заламывал в отчаянии руки и вновь отступал.

Ицхак был счастлив. Я выторговал с него чуть ли не по¬ловину запрошенного, то есть он получал вдвое меньше, но поверьте мне, что счастлив он был вдвое больше. А мо¬жет, и втрое, как знать. К тому же сладость победы для него была тем выше, что одержана над достойным против¬ником, одолеть которого было чертовски сложно, но от этого еще почетнее.

Разумеется, никакой расписки он с меня не брал – глу¬по. Мы и без нее с ним крепко повязаны. Впрочем, денег он мне тоже не дал, заявив, что в Китай городе повсюду мошенники, которые непременно всучат захудалый то¬вар, при этом ободрав меня как липку. Опять же и торго¬ваться по настоящему – он специально выделил это сло¬во–я все таки не совсем умею.

– То есть как? – изумился я, решив, что купец раску¬сил мою игру в поддавки,– Почему это не умею?! Вон ско¬лько у тебя вырвал!

– Я бы на твоем месте скостил процент вдвое боль¬ше,– заговорщически произнес Ицхак, весело заулыбал¬ся, но тут же торопливо добавил: – Однако сделка уже со¬вершена, что бы сейчас мы ни говорили.

–  Само собой,– охотно согласился я, и мы подались на самый главный столичный базар, который располагал¬ся у ворот Кремля.

Да да, в связи с тем, что Лужники в те времена остава¬лись глухой деревней, да еще стоящей в низинке, то есть имели лишь одну достопримечательность – непролазную уличную грязищу, не высыхающую даже в летнюю жару, откуда и пошло название, главный торг происходил на ныне чопорной и холодно торжественной Красной пло¬щади. В свое время, за двадцать три года до моего визита сюда, ее зачастую и величали соответственно – Торг. И простенько, и сразу всем понятно. Лишь после знаме¬нитого пожара тысяча пятьсот сорок седьмого года, когда даже колокола плакали от боли, истекая медными слеза¬ми, москвичи перекрестили ее в Пожар.

Кстати, нигде в Москве я столь остро не ощущал, что нахожусь в Средневековье, как на Красной площади. С остальными местами столицы как то проще.