По нынешнему подсчету выходило, что как бы сам ку¬пец ни желал обратного, но, чтобы Лея и Рахиль по преж¬нему не знали ни в чем нужды и оставались лакомым ку¬сочком даже для высокоученых сыновей ребе, чтобы ум¬ница Шлёма и дальше постигал азы благороднейшей из наук, он, Ицхак, должен взять на себя грех предательства и честно поведать обо всем властям, точнее, ее представи¬телю, сидящему напротив.

Поведать как на духу, невзирая на то, что это была та самая власть, которая спустила под лед всех полоцких ев¬реев, живших в городе, не пощадив ни стариков, ни жен¬щин, ни детей. Та самая, которая в своей жестокости за¬была о великом праве победителя – праве на помилова¬ние слабых. Та самая, которая оказалась столь загадочной, что отвергла не только мольбы – это как раз понятно, ибо кто в этом страшном мире станет слушать причитания де¬тей Яхве,– но и откуп. Напрочь, без колебаний, не став даже прикидывать возможную выгоду. А ведь сулили не¬мало, по тысяче польских золотых за каждую помилован¬ную душу. Если перевести на рублевики, получится, ко¬нечно, меньше, триста сорок два и еще один неполный, без пяти алтын, но ведь за каждого.

Да, действительно, в жизни бывают ситуации, где не в силах помочь серебро с золотом. Редко, но случаются, хотя... Может, этого самого золота было попросту недо-статочно, только и всего? И если бы отец имел в Полоцке не одну тысячу, а десять, как знать, как знать...

Разумеется, Ицхак с удовольствием промолчал бы. На¬солить чрезмерно жадной власти в память об отце прият¬но само по себе, даже при отсутствии материальных вы¬год, но сейчас молчание становилось слишком опасным для самого купца.

Понятное дело, что синьора Константино не ждет ни¬чего хорошего, когда он попадет сюда, но что поделать, коли такова воля Яхве. Хотя навряд ли Монтекки его на¬стоящее родовое имя. Да и в том, что Константино италь¬янец, Ицхак тоже успел усомниться. Даже если он и впрямь покинул родину в глубоком детстве, память дол¬жна была удержать и сохранить хотя бы несколько родных слов, а синьор Монтекки не знал и десятка, откликнув-шись лишь на одно единственное, в самом конце разгово¬ра, уже прощаясь с Ицхаком и вымолвив «ариведерчи». Хотя теперь то как раз не имеет значения, кто Константи¬но на самом деле, поскольку он, Ицхак, памятуя о младших сестрах и брате, должен выполнять волю судьбы и сказать улыбчивому незнакомцу от ее Имени «ариве¬дерчи».

Он еще продолжал колебаться, хотя понимал, что одно его молчание уже говорит о многом. Да что там – оно красноречивее, чем сам ответ, что подтвердил и Митрош¬ка:

– Я ведь все равно сведаю, но тогда, выходит, сговор у иноземца с тобой. Стало быть, и говоря иная будет, да не тут, в светлице, а пониже, в темнице,– забалагурил он, продолжая пытливо смотреть на купца, и тот не выдержал.

–  Припоминаю. Был такой,– нехотя произнес Иц¬хак,– В Кузнечихе он мне встретился,– И вздохнул.

Теперь Шлёма сможет спокойно учиться дальше, Лея получит новые бусы, Рахиль – новое платье, а что получит синьор Монтекки, не хотелось даже думать.

– А молчал чего? – гораздо благодушнее осведомился Митрошка.

– Очи мои слабоваты,– сокрушенно вздохнул Иц¬хак.– Пока вгляделся, пока признал, пока те припоми¬нал... Да и обличьем они не совсем сходятся. Разве что по весу.

– Ладно,– великодушно махнул рукой подьячий,– Ты лучше скажи, точь в точь они схожи или как?

–  Не все,– уклончиво заметил Ицхак,– Есть такие, что совсем непохожи, есть те, что едины лишь по весу...

– Сколь у тебя всех? – перебил Митрошка.

–  Шесть,– лаконично ответил бен Иосиф, мысленно воззвав к богу Авраама и Иакова, чтобы тот помог, про¬нес, выручил, потому что не на кого больше надеяться бедному иудею.