Выдавать странного улыбчивого незнакомца не хоте¬лось. Почему? На этот вопрос он и сам не мог найти отве¬та. Чем то приглянулся ему странный синьор Констант¬но Монтекки. Да и жил он, можно сказать, совсем недале¬ко от тех мест, где совсем недавно и столь интересно про¬текала жизнь самого Ицхака. Правда, в Рим еврейский купец так ни разу и не выбрался, хотя из Неаполя, где он учился в университете, до него рукой подать, но все же.

Опять же родство душ. Глупо, конечно, не только гово¬рить, но даже и думать об этом.

«Какое может быть родство у тебя, истинного право¬верного, с глупым христианином, поклоняющимся бе¬зумному лжепророку Иешуа бен Пандире?!» – возмущен¬но спросил бы его отец Иосиф бен Шлёма, да будет благо¬словенно имя его, если бы мог услышать своего неразум¬ного сына, но он не мог, ибо семь лет тому назад покинул этот негостеприимный мир, и горьким было это расстава¬ние. Очень горьким.

– Коль опаску имеешь,– заметил Митрошка, неверно истолковав молчание купца,– так я тебе слово даю и на икону побожусь,– Подьячий встал и истово перекрестил¬ся.– Казнить тебя за оное я не мыслю и даже выгоду сулю. Ты ж мне сам сказывал, что в нем,– кивнул он на кругля¬шок,– ефимок с лихвой. Так вот я тебе за каждый по ефимку отвалю и еще один сверху накину. Ей ей, не лгу,– И он вновь перекрестился.

Купец чуть не улыбнулся, но вовремя сдержал презри¬тельную усмешку. Глуп все таки этот подьячий. Вэй, как глуп. Он думает, что у евреев все продается, все покупает¬ся, а за душой ничего святого. Не иначе как судит по себе. Во всяком случае, сам Ицхак нисколько бы не удивился, если бы этот подьячий его надул – гнилое нутро у челове¬ка. Вот уж у кого и впрямь ничего святого. Да и ни при чем тут талеры. Дело то не в них – в памяти...

Хоть и не был Ицхак семь лет назад в Полоцке, но чрез сей город проплывал и видел мутную Полоту, которая, по повелению русского царя, приняла в свой открытый зев полынью сотни еврейских семей. Приняла она в то зимнее утро и его отца – Иосифа бен Шлёму, благосло¬венно будь его имя.

Однако не зря тот денно и нощно наставлял своего пер¬венца Ицхака, чтобы тот все время считал. Суров бог его народа, хоть и избрал евреев, и нельзя ждать, чтобы он улыбнулся или помог – надо всегда и везде крутиться в жизни самому. Крутиться и... выкручиваться, а для того надлежит все просчитывать загодя.

Ицхак считал хорошо. Просчитывал тоже неплохо. Прибыв в Магдебург из Неаполя, он с ходу вгрызся в дело отца, спасая то, что еще можно было спасти. Плохо, что не было опыта, но если компенсировать его отсутствие упор¬ством и трудолюбием, да присовокупить к этому новые свежие мысли, то...

К тому же он был не одинок – на помощь пришли дру¬зья отца, которые, особенно на первых порах, поддержали и деньгами, предоставив необходимые ссуды, и советами, порекомендовав самые выгодные операции. К сожале¬нию, все они были связаны с Русью, но Ицхаку выбирать не приходилось. Взамен же они попросили у благонравно¬го и праведного юноши, который в душе был далеко не благонравен и не праведен – сказывалась учеба в универ¬ситете знойной Италии,– самую малость. Им необходи¬мо было получить назад книги, оставшиеся после отца.

Начинающий купец не возражал, но отдавать их не спешил, предпочтя вначале прочесть самолично. Он и ра¬ньше, еще подростком, пытался предпринять такую по¬пытку, благо что о тайнике, где они хранятся, знал. Одна¬ко отец уличил его и сурово наказал мальчика, а напосле¬док пояснил, что это учение дозволено лишь тем из евре¬ев, кто уже женат, имеет детей и пребывает в возрасте старше сорока лет. Кроме того, каббала1 настолько опасна для рассудка изучающего ее и настолько велик риск не¬правильного понимания отдельных положений, что по¬стигать учение самому нельзя – только под руководством опытного наставника.