Но теперь отца в живых не было, и никто не мог запре¬тить Ицхаку их читать. Правда, понял он не так уж мно¬го – сказался жесткий лимит во времени. Книги то все равно надлежало отдать компаньонам отца, а кроме того, изложенное в них не сулило ни власти, ни прибыли, ни удачи в торговых сделках. Голый практицизм возобладал, и начинающий купец с легкой душой вернул их, но не все, оставив «Сеферисцира» и «Зогар», да еще один неболь¬шой свиток, где говорилось о легендарном перстне царя Соломона.

С двумя первыми он решил разобраться попозже и уж ни в коем случае не дожидаясь своего сорокалетия, а сви¬ток... В нем то как раз имелось все – и тайна, и магия, и исполнение любых желаний. Там же автор сухим, делови¬тым тоном с обилием всевозможных подробностей изла¬гал, как привести перстень к послушанию своему новому владельцу, как заставить творить нужные хозяину чудеса и прочее. А его описание Ицхак и вовсе выучил наизусть.

Сказка? Выдумка из далеких времен? Как бы не так! Окольными путями молодой купец выяснил, что к полу¬сказочному повествованию всерьез относятся весьма ува¬жаемые люди, например, те же отцовские компаньоны. Получалось, что... Впрочем, какое это имело значение, если не хватало мелкого пустячка – самого перстня.

Нет, прагматичная натура новоявленного купца и тут взяла верх – он не забросил все дела в угоду поискам ле¬гендарного сокровища, предпочитая иметь синицу в ру¬ках, а желательно – две три, нежели, задрав голову, с тос¬кой смотреть на небо в надежде даже не поймать, а хотя бы просто увидеть таинственного журавлика.

Потому его младшие сестры Лея и Рахиль не знали ни в чем отказа и считались выгодными невестами, а брат Шлёма, названный так в честь деда, учился в Неаполитан¬ском университете и уже одолел семь свободных ис¬кусств1, получив за тривиум степень бакалавра, а затем за квадривиум – магистра. Сейчас умница Шлёма вовсю осваивал медицину, которую так и не успел осилить сам Ицхак.

За семь лет купец заматерел, ни на минуту не забывая считать и подсчитывать, а мечта найти перстень изрядно поблекла, хотя и не исчезла полностью. Придавленная во¬рохом повседневных забот, она продолжала потихоньку тлеть – недаром молодой еврей слыл завсегдатаем юве¬лирных лавок Любека, Магдебурга и других городов, через которые чаще всего пролегали его маршруты. Торговцы драгоценностями хорошо знали о пристрастиях Ицхака к старинным украшениям, особенно к золотым перстням с рубинами. Дабы ювелиры и впредь оставляли их для вы¬годного покупателя, Ицхак иной раз кое что покупал, хотя отлично знал – не он. Впрочем, купец и тут никогда не жертвовал выгодой в угоду давнему увлечению – он и здесь все тщательно просчитывал и купленное всегда пе¬репродавал за более высокую цену в другом городе.

Временами Ицхак, хотя с каждым годом все реже и реже, с грустью вспоминал Неаполь, университет, жаркие философские споры, в которых он частенько принимал участие. Вспоминал и удивлялся – не получая от них ни малейшей выгоды, он и сейчас с огромным удовольствием был бы не прочь подискутировать, вот только не с кем. Если с иноверцами, то имелся риск нарваться на крупные неприятности, а среди соплеменников тоже ни в коем разе нельзя выказывать ни малейших сомнений чуть ли не во всех вопросах, иначе могут заподозрить нестойкость в вере, а это сулит убытки в торговых делах.

По той же причине – выгода! – он не чурался благо¬творительности, давно просчитав, как выгодно не просто слыть среди единоверцев истинно праведным, но и чело¬веком, претворяющим свою веру в добрые, богоугодные дела. Это сулило хорошие кредиты, скидки в ценах и так далее. На деле же Ицхак давно уверился в том, что Яхве помогает лишь тем, кто упорно помогает сам себе, и не факт, что всегда – достаточно вспомнить отца, а потому на высшие силы лучше не полагаться вовсе.