«Был злодей в твоих местах? – послышался ему укоризненный голос дьяка Григория Шапкина.– Так пошто не изловил? Пошто дозволил княжичу с ним свидеться?»

«Я ж не в Дмитрове сижу»,– попытался оправдаться Митрошка, хотя и знал, что ему на это ответит суровый глава Разбойной избы. А скажет он, что не след подьячему ссылаться на дмитровских соглядатаев, ибо они за свои грехи ответят сами. Пусть ка лучше Митрошка принесет повинную за собственный недогляд, тем более что узнал одним из первых, когда еще можно было что то предпри¬нять. Вот только что? Легко сказать – ищи. А как?

«Хотя... постой постой,– спохватился подьячий,– есть ведь зацепки. Говор приметный – раз,– принялся загибать пальцы Митрошка.– Как там Посвист сказывал? Вроде и наша речь, да не совсем. Ладно, тут мы его еще раз как следует поспрошаем, что сие значит, но поспрошаем уже с бережением – теперь нам и сей тать, яко лыко в строку лечь должен, чтоб вор отпереться не сумел. Ну и второе – кругляшок приметный. Тут уж как зернь ляжет. Ежели то серебрецо, что у стрельцов осталось, схоже с моим, стало быть, его у вора много. Тогда надобно искать, где оно еще всплывет. А коли нет – тогда остается один говор да еще Старица.

Но спустя несколько дней Митрошке вновь подвалила удача. И не то чтобы рассчитывал подьячий на успех, со¬зывая всех проезжих купцов, остановившихся в городе из за весенней распутицы, но ради приличия надлежало опросить – а вдруг. Тех, кого он уже обходил, подьячий звать не стал, потом, припомнив замешательство молодо¬го жида2, задумался.

«А ведь хотел тот что то сказать, явно хотел,– с доса¬дой понял он.– И ведь как ловко он мне сказанул. Мол, не видал я в иных странах такого ефимка. А ежели с ним тут расплатились похожим, да не тати, а сам вор? Почему я ре¬шил, что Посвист обчистил злодея догола? А вдруг у него в укромном месте осталось с десяток другой ефимков? Эх я, дурень старый, не поднажал вовремя на жида. Ну ниче¬го, зато теперь он никуда не вывернется».

И Митрошка недолго думая тут же все переиначил, ре¬шив для начала позвать одного Ицхака. Усадив его напро¬тив себя за дальним концом стола, подьячий, ни слова не говоря, катнул по выскобленной до желтизны столешни¬це заветный кругляшок и еще раз немного подивился, как он ровно катится. Не каждое колесо эдак то пробежалось бы, а тут серебрецо, где или здесь щербинка, или с другого боку чуток подрезано..; Самую малость не докатил он до края стола, упав на бок в вершке от него, да и то вина не на нем – на выбоинке в доске.

– Мы тут с тобой на днях говорю устроили, да торо¬пился я, вот и оборвал беседу,– тихо произнес Митрош¬ка,– Ныне же я знать желаю, где с тобой такими же ефим¬ками расплачивались да кто.– И добродушно посовето¬вал: – Да ты еще раз перстами пощупай – чай, не укусит. И в ладонях завесь, авось память торговая и проснется. А коль нет, – тут же сменил он тон на более жесткий,– то ее и пробудить можно. Есть у меня и такие средства. Так что помысли, жид, допрежь того как отпираться.

К кругляшку, который остановился перед ним, Ицхак бен Иосиф потянулся медленно и крайне неохотно. Он и без того хорошо помнил точно такие же, полученные в Кузнечихе, так что память напрягать ему не требовалось. И не того он боялся, что вопреки запрету властей взял во время торга иноземную монету. Тут как раз можно и оправдаться – не успел, мол, сдать привезенное на Казен¬ный двор, да и не добрался он еще до Москвы.