— Значит, она была заложником. И возможно, диверсантом.

 Элнер слегка испугалась.

 — Возможно, в каком-то смысле. — В глазах ее вдруг поплыла грусть. — Но, тогда уж, разве все мы — не заложники у судьбы?

 — Тогда, может быть, ваш муж должен был умереть по той же причине, что и она? — спросил я. Да, может быть, я не желал привыкать к такой жизни в конце концов.

 — Возможно. — Элнер обеспокоенно встала, словно какая-то ее часть хотела, чтобы я оставил эту тему. Но другая ее часть хотела продолжения, нуждалась в нашем разговоре.

 — Сколько лет назад?

 — Шестнадцать, — без тени колебания ответила Элнер. Она могла бы мне сказать, сколько месяцев, дней… секунд.

 — Должно быть, это Харон.

 Элнер отвернулась, стиснув руки. (Должно быть, это Харон) Эта мысль выкристаллизовалась в ее мозгу в то же самое мгновение, когда мои губы произнесли слова.

 — Нет, — сказал я, отвечая на помрачневшее выражение ее лица. — Вы уже потом подумали.

 Элнер, сжав губы, потихоньку от меня смахнула слезы и снова опустилась на стул. Сейчас ее мозг был таким открытым и беззащитным, каким только способен быть мозг человека.

 — Все, что я по-настоящему хотела… все эти шестнадцать лет, — тихо (так, что даже мысль звучала громче) сказала Элнер, — чтобы все это поскорее прошло.

 Ее работа, ее миссия, ее жизнь. Потеряв мужа, Элнер старалась держаться того, что все еще имело для нее хоть какое-то значение, старалась не дать Центавру и Та Мингам отнять это у нее — отнять то, что стало после смерти Кельвина всей ее жизнью. Когда Элнер умрет, они потеряют ее долю в ЦХИ, поскольку у Элнер не было детей. Они хорошо это понимали. И неудивительно, что Элнер не заинтересована в том, чтобы перевести стрелки часов своего организма назад, — Кельвина-то уже нет. Но быть убитой — ей тоже никакой радости… И так легко было убедить Элнер в том, что кто-то желает ее смерти. Легко, поскольку вы никогда не могли быть уверены, что какой-нибудь господин N «умер естественной смертью».

 Беспокойство затихло в Элнер, и она почувствовала себя готовой услышать все, что я хотел ей сообщить.

 — Что вы собирались рассказать мне? Замявшись, я перевел взгляд на город, на глыбы стекла и камня. Может, эта открытая терраса и была защищена так же, как и офисы внизу, но я не мог поверить в это. Брэди сказал, что предоставил меня самому себе, но я хорошо знал, чего стоят его слова. Он не хотел, чтобы я рассказал Элнер правду, и только Бог знает, сколько электронных глаз наблюдают за нами.

 Они сказали, что неведение — это счастье. Другими словами: меньше знаешь — лучше спишь. Чем больше я узнавал об этом мире, тем яснее чувствовал себя параноиком. Я не мог быть уверенным ни в чем, кроме самого себя.

 — (Леди), — снова тихо позвал я, бормоча при этом вслух какую-то ерунду, предназначенную для подслушивающих нас развесистых ушей. — (Я должен быть уверен. Не сопротивляйтесь…). — Элнер застыла, мускулы ее закаменели. И только я понимал, что внутри нее, невидимое постороннему взгляду, что-то происходит. Удостоверившись, что она по-настоящему готова, я опять вытянул щупальце, разрешая оформиться легкому, как снег, сообщению. — (Леди… до вчерашнего вечера никто не пытался вас убить).

 Голова Элнер от изумления и замешательства резко повернулась. Когда ее недоверие подмяло под себя и раздавило образ, я законсервировал его на несколько минут, с тем чтобы Элнер могла осознать его смысл.

 — (Я узнал это сегодня от Харона.