— Мне требуются указания.

 Я оглянулся на улицу. Вода доходила до половины купола, но еще можно было видеть довольно широкий лоскут неба. Карта, сидевшая в моей голове, довела меня до этого места, но водной чертой карта и заканчивалась.

 — Карта кончается здесь.

 И никакой файл города, никакая карта не могли рассказать мне, что же я ищу на самом деле.

 — Ты хочешь попасть в Пропасть? — недоверчиво спросила Аргентайн. — Один? Зачем?

 Сейчас, когда я уже знал, почему эту зону так назвали, я пожалел о своих намерениях.

 — Это не то, что я хочу сделать. И не то, о чем можно болтать посередине улицы. — Я мотнул головой в сторону людского водоворота, медленно и как-то беспорядочно кружащегося за моей спиной.

 Аргентайн отступила, распахивая дверь пошире.

 — Прости. Я только встала. Мне всегда требуется какое-то время, чтобы прийти в себя. — Ее губы искривились в улыбке. — Ведь еще так рано.

 Я усмехнулся, входя в нутро клуба.

 — Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Или просто уже привык.

 — Ты привык быть исполнителем на сцене?

 — Вроде того.

 — О, тогда ты важная персона.

 Аргентайн повела меня через коридор, вниз по пандусу. На этот раз на ней болтался широкий свободный халат; казалось, что он сшит из легкого постельного покрывала, давным-давно выцветшего. Но Аргентайн любила носить этот балахон.

 Я оглядел свою аккуратную, безупречно сшитую униформу Центавра.

 — Не по своему выбору, — сказал я.

 Просачивающийся сквозь жалюзи дневной свет окрашивал почти пустой клуб в серое. Парочка безразлично взирающих на все прожекторов освещала дальние углы клуба, помогая местным роботам закончить их работу — убрать осколки, обломки, ошметки бурной ночи. Пустота и тишина преобразили клуб. Казалось, что я попал в другое здание. На голой сцене стоял один-единственный маленький низкий столик. Вокруг него на островке из подушек виноградной гроздью лежали распластанные человеческие тела. Они лежали и поодиночке, и друг на друге, сильно напоминая трупы воинов на утро после побоища. В них я узнал музыкантов симба.

 — Репетиция, — пояснила Аргентайн, кивнув в сторону сцены. Но по моему ощущению это скорее походило на массовое похмелье.

 — Колдовская ночь, — сказал я, вспоминая, как одинокие мелодии вплетались в паутину звука, растворяясь в ней; как умопомрачительные картины морской рябью прокатывались сквозь шум. И вдруг, снова вспомнив, кто такая Аргентайн, я почувствовал неловкость и смущение.

 Она хотела было бросить пару комплиментов по поводу моей собственной игры, но, взглянув на выражение моего лица, сказала только:

 — Рада, что ты получил удовольствие. Рада, что вчера ночью тебе хоть что-то понравилось. — Она опустила глаза: замешательство и остатки злости на Дэрика покрыли пятнами ее воспоминания, и неприятное чувство вернулось к нам обоим.

 — Прошлой ночью была не обычная публика, — сказала Аргентайн. — Это был закрытый вечер. Я просто хочу, чтобы ты знал. Впредь такого не случится.

 Я промолчал.

 — Тебе нравятся мистерии, а? — спросила она, чтобы разорвать молчание.

 Я кивнул.

 — Ты уверен, что тебе не понравится включиться в цепь? Замкнуть круг?

 Аргентайн вскарабкалась на сцену и протянула мне руку. Такое она не часто и не каждому предлагала. Это было извинением. И даже больше.

 Я, более чем удивленный, залез вслед за ней.