— Мы всегда стараемся ломать шеи, капитан. Если человек достаточно тяжелый и падает с изрядной высоты, шея ломается. Но не всегда. Тогда я подпрыгивал, хватал парня за ноги и висел на нем, пока он не помрет. Удавленники выглядели в точности, как он, когда я снимал с них капюшон — так у нас называется мешок, который надевается на голову, чтобы никто не видел лица. Но я его потом снимал, чтобы использовать еще раз. Тогда я видел лицо. Он задушен, но не веревкой. Я вижу отпечатки пальцев на шее.

Мы с Питом вынесли тело Бена на палубу: я подумал, что при лунном свете мы увидим следы веревки, которых не разглядели в темноте. Следов веревки мы не обнаружили, но увидели отпечатки пальцев. Бена задушил человек с большими, сильными руками.

Мы погребли его в море, зашив в парусиновую койку, утяжеленную ядром девятифунтовика. Потом я допросил членов команды, внимательно разглядывая их руки и пытаясь выяснить, были ли у боцмана враги. Почти у всех руки были крупнее, чем у меня, но я не нашел ни одного человека, который не любил бы Бена. Большинство не знали его до того, как он вступил в команду. Рыжий Джек был его другом. Большой Нед и Маху тоже были его друзьями — не такими близкими, как Рыжий Джек, но друзьями. Все трое заявили, что хотят убить убийцу Бена, и, похоже, они говорили серьезно.

Я доходчиво объяснил всем, что на моем корабле честный поединок — одно дело, а убийство — совсем другое. Скажите мне — и я высажу вас на берег с абордажными саблями. Во всех прочих случаях я желаю знать, кто убил и почему. Все со мной согласились, но это ничего мне не дало. Кто-то убил Бена. Явно не Маху и не Новия — и уж точно не я. Все прочие оставались под подозрением.

Допросив почти всех и ровным счетом ничего не выяснив, я удалился в свою каюту, закрыл дверь и стал молиться. Новия рисовала на палубе; полагаю, она поняла, что я хочу остаться один.

Вначале я помолился о душе Бена. Потом помолился о своей душе. Я сказал Богу, что знаю: я пират и ничем не лучше Бена. Любое наказание, которое Он мне определит, будет справедливым. Я знал это, о чем и сказал Ему. Возможно, я буду вопить, рыдать, умолять и стенать, но я никогда не скажу, что Он поступил со мной несправедливо. Я пообещал никогда не творить зла без необходимости и умолял Бога простить мне все прегрешения, которые я совершил и совершу впредь.

Тогда единственный раз в жизни я услышал глас Господень. Бог ответил мне — не в уме моем, не в сердце моем и не в душе моей. Он заговорил вслух, и голос Его был невыразимо прекрасен. Он сказал: «Люби Меня, Крис, а все остальное приложится».

Когда я снова вышел на палубу, все разговаривали о шуме, раздавшемся минуту назад. Хотя на небе не виднелось ни облачка, Новия утверждала, что прогремел гром. Нет, возражал Бутон, это выстрелили пушки. «Магдалена» тогда стояла к северо-северо-востоку от нас, на расстоянии двух — двух с половиной миль. Бутон считал, что она дала залп из орудий левого борта. Я сказал всем, что знаю, каково происхождение странного шума, но это касается только меня одного, и они могут не беспокоиться.

Прежде чем приступить к рассказу о галеоне, я должен прояснить еще одно обстоятельство — на самом деле мне следовало сделать это раньше. Как вы уже знаете, когда я передал Эстрелиту на попечение капитана Охеды и вернулся в свою каюту, там меня ждала Новия. Разумеется, было темно, и она лежала под одеялом в постели, постланной мной на полу каюты (на палубном настиле, если точно). Мы занялись любовью и почти не разговаривали, если не считать фраз типа «сейчас я кончу» или «давай повторим».

Мы и утром не разговаривали. Мы оба боялись сказать что-нибудь такое, что снова внесет разлад в наши отношения, и потому больше молчали.