Она взмахнула руками, и Дени невольно выставил вперед предплечье, решив, что она намерена его ударить. Но она лишь притворялась рассерженной. Схватив его голову в свои ладони, она заглянула ему в глаза.

– Сначала я очень удивилась, и мне даже было немного больно. Я подумала: «Он такой же, как ал-Амин, мои волосы и глаза вызывают у него отвращение». Но я поняла. Знаешь, у меня было довольно времени на раздумья. И я не невежа. Меня заставляли учиться, чтобы моя цена стала более высокой. Я бы не выучила наизусть Коран, если бы не размышляла много.

Ее пальцы, тонкие, но сильные благодаря игре на лютне, перебирали волосы у него на затылке.

– Следующей ночью, – продолжала она, – следующей ночью я хотела тебя. Я не хотела быть больше рабыней, но попробовала притвориться, будто мы оба свободны, будто моей благосклонности можно добиваться и будто ты любишь меня. И я попросила тебя спеть мне.

– Да, я помню это, – мягко сказал он.

– И эти песни, вино и поцелуи…

Он кивнул. Некоторое время они стояли неподвижно, тесно прижавшись друг к другу. И он вдруг с изумлением подумал, как сильно она напоминает ему и Мод, и Елену, хотя не похожа ни на одну из тех женщин. Елену – свежестью и сладостными объятиями, а Мод – стремлением к возвышенному и благородному, что обратилось в Лейле в нечто более глубокое и достойное, без романтического возвеличивания рыцарского духа.

– Тогда ты станешь моей совестью, – прошептал он. – Ты всегда сможешь сказать, что я за человек на самом деле.

Ее лицо омрачилось.

– Всегда? – повторила она. Ее пальцы впились в складки его туники. – Мне неизвестно, что значит «всегда». – Глаза ее наполнились слезами. – Нет, – сказала она. – Я не права. Давай будем продолжать притворяться, что в будущем ничего не изменится. Притворимся, что существует «всегда».

– Когда я уеду отсюда… – начал он.

Но именно в этот миг голос из сада прокричал:

– Кордбар!

Он неохотно повернулся и выглянул в окно. Там, внизу, среди цветочных грядок, словно выросший из земли, стоял воин в золотом шлеме. Это был грек – высокий и бледный, в белой с золотом тунике – один из мамелюков стражи эмира.

– Мир тебе, Йезид, – обратился к нему сверху Дени. – Какие новости об ал-Амине?

– Ничего нового. – Солдат задрал голову, подбоченившись. – Я пришел за тобой, Кордбар. Мой господин желает, чтобы ты явился к нему.

– Я? Зачем?

– Думаю, чтобы опять послужить переводчиком. Ал-Амин выступил в поход шесть или семь недель назад, и за это время его отец несколько раз призывал Дени, чтобы переводить ему, когда привозили пленных франков. Дени набросил на плечи легкий плащ и обернул маленьким тюрбаном голову. Он позволил Лейле ровнее расположить складки его туники, поцеловал ее и сбежал вниз по лестнице в сад, где его дожидался мамелюк.

Он предполагал, что его отведут в диван – большой зал Цитадели, где эмир вершил правосудие. Но вместо того его провели по узкому проходу к потайной двери, а затем вверх по лестнице в небольшую угловую комнату башни. Она освещалась двумя высокими стрельчатыми окнами, и на низком помосте, расположенном в конце комнаты, восседал эмир Юсуф Мехед ад-Дин, суровый пожилой человек с холодным взглядом и тяжелыми веками. Дени низко склонился перед ним, коснувшись, как того требовал обычай вежливости, сердца и губ.