Венеция открыла было рот, чтобы возразить, но Хэзард не дал ей сказать ни слова.

– Не беспокойся, я не собираюсь держать тебя дольше, чем это будет необходимо. Ты сможешь уехать, как только родишь ребенка. В деревне я всегда найду кормилицу. И тут Венеция возмутилась. Его самоуверенность, властность, привычка командовать ужалили ее, как это бывало всегда.

– Значит, я для тебя всего лишь кобыла хороших кровей? Так? – тихий голос Венеции сочился ядом.

Хэзард посмотрел на нее сверху вниз, и на его бронзовом лице не дрогнул ни один мускул:

– Я этого не хотел. Ты сама так поступила. Твоя записка была весьма красноречива.

– Черт тебя побери! Я не оставляла никакой записки.

– Значит, ее оставила какая то другая женщина по имени Венеция.

Сарказм в голосе Хэзарда глубоко ранил молодую женщину.

– А что, если я не позволю выбросить меня прочь, как ненужную вещь, когда родится ребенок? Что, если я не уеду? – с вызовом воскликнула она.

Венеция ожидала гневной отповеди, но ошиблась.

– Я уверен, что ты предпочтешь уехать, – бесстрастно ответил Хэзард. – Ты больше не будешь первой женой, биа. А если быть откровенным, участь второй жены весьма незавидна.

– Второй жены? – Венеция повторила это так тихо, что Хэзард едва расслышал. Ей пришлось собрать всю свою волю, чтобы не зарыдать, не наброситься на него с кулаками, не упасть в обморок. Вместо этого она довольно спокойно произнесла: – Стоит ли мне спрашивать, кто будет первой?

– Я думаю, не стоит. Голубой Цветок воспитает моего ребенка. Помолвка состоялась три недели назад.

Эти слова как будто повисли между ними.

Их разделял всего лишь шаг, но Хэзард с тем же успехом мог стоять на другом конце земли, настолько холодным и равнодушным он выглядел.

– А что, если я соглашусь стать второй женой? – глаза Венеции казались огромными синими озерами на побледневшем, осунувшемся лице.

– Ты изменишь свое решение, как только поживешь некоторое время в индейской деревне. Подумай, Венеция, там нет ничего такого… – Хэзард с отвращением оглядел комнату. – Никакой голубой парчи, никаких пуховых перин и кроватей из черного дерева, никаких слуг. И оранжерейных цветов у нас в Монтане нет. Как же ты выживешь?

– Я прекрасно выжила в вигваме в летнем лагере! – Венеция почувствовала комок в горле.

– Это было недолго, и ты очень хорошая актриса. Не думай, что меня дважды можно поймать на одну и ту же удочку.

– Я не играла, будь ты проклят!

В ней на мгновение проступило что то от прежней Венеции, хотя голос ее звучал еле слышно. Зато Хэзард говорил ясно, отчетливо, спокойно, словно они спорили о цвете ленты для чепца.

– Ты говоришь, что была со мной честной, я говорю, что ты играла роль… Мы в тупике, из которого нет выхода. Но главное – нам пора выбираться отсюда. У нас еще будет время, чтобы обсудить наши разногласия. Сколько месяцев тебе придется провести в Монтане?

– Иди ты к черту, Джон Хэзард! – на глаза Венеции навернулись слезы, в горле стоял удушливый комок отчаяния.

– Благодарю вас, мэм, но там я уже побывал, – губы Хэзарда превратились в тонкую полоску: он снова вспомнил свои страдания в заваленной шахте.

– А ведь ты меня боишься, – вдруг сказала Венеция: ей показалось, что она заметила маленький изъян в его сверкающих доспехах.

– Ты ошибаешься, – откликнулся Хэзард, подходя к окну. – Я никого не боюсь… И меньше всего тебя, детка.