— Скажи, Джослин, — потребовал мужчина, — ты действительно так думаешь?

Ей отчаянно хотелось забиться в угол и, прижав колени к груди, выплакать боль, накопившуюся в душе. И все-таки она нашла в себе силы поднять глаза и встретить суровый взгляд Лайма.

— Что же ты молчишь? — продолжал настаивать он. Его лицо побагровело от гнева, глаза потемнели, став почти черными. — Значит, я, по-твоему, животное? Или нет?

Глядя ему в лицо, Джослин ощутила, как любовь, которую она так старательно душила с того момента, когда чума поразила Оливера, снова прокралась в ее сердце.

Женщина мысленно напоминала себе о том, что сын расплачивается за ее грехи. Но она вынуждена была признать, что обвинила Лайма несправедливо, что ее рассудок победил страх и боль… и тоска, терзавшая душу в течение долгих месяцев одиночества.

В следующее мгновение по ее щеке побежала первая робкая слеза.

— Я искренне сожалею, Лайм, — глотая слезы, прошептала Джослин. — Я не хотела причинить тебе боль. Просто отчаяние и горе сводят меня с ума.

Его гнев мгновенно рассеялся, пальцы, сжимавшие плечи женщины, разжались. Спустя секунду она уже находилась в его объятиях.

Прижавшись к широкой груди возлюбленного, Джослин не смогла больше сдерживать рыдания, плечи ее задрожали, слезы покатились по щекам. Мать оплакивала горькую участь сына, оплакивала годы, которые ему уже не суждено было прожить, и звонкий детский смех, который она никогда не услышит. Боже, неужели ей больше никогда не ощутить запах его чистого, только что вымытого тельца? Неужели его маленькая розовая ручка уже не ляжет на ее ладонь? Как мучительно больно осознавать, что он не будет никогда засыпать ее своими бесчисленными «почему». Жестокая судьба разлучала ее с единственным огоньком, освещавшим ее жизнь.

Джослин не помнила, как долго находилась в объятиях Лайма. Когда же она, наконец, пришла в себя и открыла опухшие от слез глаза, то обнаружила, что он прижимал ее к груди, сидя на бревне и опираясь спиной о ствол дерева. Видимо, женщина так глубоко погрузилась в свою скорбь, что не заметила, как лорд Фок увел ее от дома. От дома, где умирал ее сын.

— Оливер! — встрепенувшись, воскликнула молодая мать и попыталась вырваться из объятий Лайма. — Я должна вернуться к нему!

Однако сильные руки мужчины удержали ее на месте.

— Мальчик сейчас не один, Джослин, — заверил он ее. — Лекарь, которого я привез, знает свое дело. Он поможет Оливеру.

— Но я…

— Ахмед спас жизнь Эмрису и многим другим. Не стоит мешать ему.

Араб спас Эмриса! В душе Джослин зародился робкий росток надежды. Боже, неужели лекарь вылечит Оливера? Она умоляюще посмотрела на Лайма, желая убедиться, что он говорит правду. Ее страх начал отступать.

Лорд Фок ласково отбросил черную прядь волос со лба женщины и вытер слезы на ее щеках.

— Кажется, что прошло очень много времени, не так ли?

Да, казалось, что с момента, когда заболели Эмма и Оливер, прошла вечность.

Несколько мгновений Лайм не сводил с нее глаз.

— Я хотел приехать раньше, но, к сожалению, не смог.

— Я знаю.

Мужчина поднял ее руку, все еще сжатую в кулак. Только теперь Джослин заметила, что до сих пор продолжала держать серебряную брошь с рубинами. Он осторожно разжал ее пальцы и, взяв брошь, посмотрел на четыре отметины, оставшиеся на ладони молодой вдовы — по форме они напоминали розы.

Лайм заглянул в ее прекрасные печальные глаза и поднес ее руку к губам.

— Я люблю тебя, Джослин Фок, — прошептал он.

Женщина удивленно уставилась на него.