|
Потом она подошла и осторожно подняла его, устраивая так, чтобы голова покоилась у неё на плече. Легонько подула на лоб. — Открывай глаза… Тяжелые веки медленно поднялись, будто только и ждали разрешения. Губ коснулась ложка. — Ешь, сейчас согреешься. Он попытался что то сказать, но женщина не позволила: — Молчи. Язык сразу же онемел. — Я разрешила только есть. Снова деревянная ложка у рта и что то пахучее, приправленное травами… Он медленно, с усилием глотал, не чувствуя вкуса еды. Волчица кормила терпеливо, осторожно, дуя на исходящую паром похлебку. Он почти согрелся. По телу побежали горячие токи, глухо отозвалось навстречу им искалеченное тело… Но теплая ладонь погладила потный лоб и стремительный холод снова побежал по жилам, вытесняя тепло. — Довольно. Разноцветные пятна понеслись перед глазами. …В другой раз он очнулся вечером. Было темно. Пахло старым домом. Какая то заброшенная изба — дверь, обвисшая на петлях, тёмные провалы окон, за стенами шумит лес. — Сейчас, сейчас… Женщина снова склонилась над ним, усадила, устроила на плече безвольную голову: — Ешь. Он подчинился. Медленно глотал, опять не понимая, чем кормят. Думал, после этого позволят поспать, но нет. — Как тебя зовут? Помнишь? Покачивание головой. — Вспоминай… Тяжелые веки опустились. Вспоминать не хотелось. Женщина начала злиться, прислонила его спиной к неровной бревенчатой стене, чтобы не заваливался, и сказала: — Вспоминай, косматая образина! Он хотел спать. Пощёчина. Одна. Вторая. Третья. — Открой глаза! Пришлось подчиниться. Боли не было. Но оплеухи мешали спать. — Ты — мертвяк. Ты хоть это понимаешь? Упырь. И жив только благодаря моему Дару. Говори, если не хочешь завтра бродить по лесу вонючей падалью и искать живую плоть! Говори, не зли меня… — она склонилась над ним и дёрнула за волосы. — Вспоминай, страхолюдина. Не для того я волоку тебя через весь лес, смердящий ты кусок мяса, чтобы уговаривать! Не можешь охотиться, не можешь толком идти. Тянешь из меня силы! Тупая скотина, которую надо дотащить туда, куда задумано. Поэтому отвечай, пока я не бросила тебя тут подыхать! Её гнев, а самое главное — угроза стать нежитью — подействовала, хотя больше человек ничего не понял. Слова доносились до него, будто из под толщи воды, смысл их доходил не сразу. Пленник словно разучился думать. Осталось лишь упрямство — молчать и не подчиняться. А почему, зачем, он уже не помнил. Знал, что были когда то темнота и страдание. Но больше ничего. Однако сейчас покорился. Не хотел становиться упырём. — Меня… зовут… Как? Как его зовут? — Ах ты, вонючее страшилище! — выругалась женщина. — Столько всё не дох, а теперь решил сподобиться? Ледяная ладонь легла на макушку. — Вспоминай! Холод схлынул с тела, как волна. Боль! — Как тебя зовут? — Фебр… — прохрипел он. — А ты… Мара… чтоб тебя лешие… Ее пальцы переливались зелёным огнём. — …по болотам драли, да, — закончила за него волколачка. Страдание отступило. Ходящая снова опустила обережника на пол и улеглась рядом — огромная хищница. Жаль, он не мог зарыться пальцами в густой мех — руки не слушались. Она была теплая. И грела его, вытянувшись вдоль спины. Следующим утром она снова чем то накормила пленника. Он не чувствовал вкуса. Он дурел от запахов. Никогда не знал, что их так много: травы, хвои, листвы, коры, гнилой воды, земли, смолы, прели… Хотелось упасть на землю и дышать, дышать, дышать. Хотелось идти… нет, бежать, захлёбываясь горячностью охоты. |
