|
А теперь смотрела, как дурачатся ратоборцы, и диву давалась. Битые ведь жизнью мужики! Потом лишь поняла с опозданием: никто из них не знает, вернётся ли обратно живым, погибнет сам или похоронит товарища. И это предчувствие возможной близкой гибели заставляло каждого острее чуять жизнь, радоваться хоть чему то. Да и как часто удается Осенённым видеться? А ведь многие из этих мужчин прежде вместе учились и взрослели. Потому то нынче для них отрада побыть простыми людьми, пускай и ряжеными, но людьми. Примерить на себя жизнь, которая прошла мимо. Вот и камлался Чет и поддавались его придури одинаково, что молодые парни, что зрелые мужики. Потеха! Тамир опамятовался к вечеру. Сел в возке, потёр руками бледное лицо, сказал подошедшей Лесане: — Скажи мне, красивая, долго ехать ещё? Она внимательно посмотрела в тёмные глаза, взгляд которых был тяжелым и чужим. Хотя, что взгляд! Сроду не назвал бы её Тамир красивой. — Это, смотря, куда ты собрался, — осторожно ответила девушка. Собеседник усмехнулся: — Вестимо куда — в Цитадель. Обережница не знала, что сказать, что спросить, поэтому ответила лишь: — Дней через пять. И позвала несмело: — Тамир? Мужчина усмехнулся: — Что? Девушка сказала: — Ты не Тамир. Он кивнул: — Верно. Повисла тишина, только слышно было, как Чет гоняет вокруг костра «холуев», чтобы быстрее оборачивались стряпать похлебку, покуда не стемнело навовсе. — Зачем ты зовёшь его? — негромко спросил Ивор. — Он ведь тебе не нужен. Его ничто не держало. — Где не держало? — не поняла Лесана и оттого спросила враждебно и зло. — Здесь, — развел Ивор руками. — Среди вас всех. Иначе он бы противился. — Ты заперт резой, — жёстко напомнила собеседница. — Ты ничего не можешь. Ивор улыбнулся. Точнее улыбнулся Тамир, но Лесана прежде не видела у него такой улыбки — кривой и язвительной. — Не могу. Но мне и не надо. — Тогда зачем ты к нему прицепился? — девушка нависла над колдуном. — Я же сказал — он сам позволил. А зачем мне это — объясню в Цитадели, — ответил Ивор. — Кому? — спросила обережница. — Главе? Навий поморщился: — Тому, кто поймет. Ты — не понимаешь. Видишь, как перепуталось всё? Я, он, люди. Разве это хорошо? Разве правильно? Я жду, другой ищет. Год ищет, сто лет… Солнце то взойдет, то снова сядет. А то нет его и будто тьма. Глядь, а не в мире тьма, но в душе. И сочится оттуда холодом… Зябко. Не видно ни зги. А как искать в потемках? Надо свет. Яркий. Чтобы каждую веточку, иголку каждую в его лучах разглядеть. Дорогу найти. Встретиться. Не всё же впотьмах блуждать… Да и душа болит, болит… Болела у тебя душа когда нибудь, девушка? Знаешь каково, когда на сердце, будто вышивку кладут — пронзают иглой и нить кровавую тянут, тянут сквозь плоть, а потом сызнова втыкают, наново тянут, и нет этой муке конца, а боли исцеления… Он не говорил, шептал жарко и прерывисто, глядя на Лесану безумными глазами — тёмными, страшными, лишёнными мысли. Только чернота была в них. И боль. Должно быть, та самая, о которой он говорил, которая его терзала. Обережница понимала, что беседовать с безумной навью глупо, а спрашивать у неё что либо ещё глупее, поэтому отпрянула, втянула из за пояса нож, не свой — свой она так и не нашла, — а Тамиров, снятый у него с пояса. — Заголись, — приказала девушка. — Резу подправлю. Лихорадочное безумие погасло в глазах колдуна, и он покорно поднял рубаху. Реза не затянулась за минувшие сутки и Лесана без жалости рассекла незаживающую рану, опалила сиянием Дара. Кровь текла медленно, словно неохотно. |
