|
— Помощь какая? Он смотрел на неё как то слишком пристально. Будто старался запомнить или напротив, воскресить что то в памяти, а потом сказал ни с того, ни с сего: — Вы не очень с сестрой похожи… Лесана усмехнулась. Ещё бы! Стояна — красавица в теле, с румянцем во всю щеку, с косами, лентами, серьгами… — Я тут принес тебе кое что, — тем временем сказал Дивен. — Она просила передать, если встречу. Передать и поблагодарить. Он порылся в скинутом со спины заплечнике и достал на свет вязаные носки. Лесана взяла подарок, разглядывая с недоумением. Связаны крепко и ладно, плотные, теплые. Но зачем бы Стояне присылать ей носки, да ещё и с незнакомым старым мужиком? Эти вопросы рвались у обережницы с языка, и она уже была готова их задать, когда Дивен сказал: — Спасибо тебе. За жену. За сына. Что не дала погибнуть. Вывела. Отпустила. Спасибо, Охотница. Просторный двор Цитадели покачнулся у Лесаны перед глазами. Девушка застыла, одной рукой нелепо прижимая к груди вязаные носки, а другой держа пустое блюдо. И гулкое эхо от сказанных Ходящим слов разлеталось в голове на осколки. «Спасибо, Охотница». * * * Дивен провел у Клесха больше оборота. О чем говорили, Лесана не ведала. Она в молчании проводила Ходящего до покоев Главы и весь этот путь проделала, прижимая к сердцу Зорянкин подарок. Что сказать — не знала, что спросить — наипаче. А потом просто ждала под дверью. Перебирала пальцами петли плотной вязки, пропускала работу в руках, гладила. Сама не понимала, что хочет нащупать или постигнуть. Тепло родных рук? Да какие же они родные, если Зорянка даже имени своего не помнила и сестру не узнала? Но, если не родные, то зачем этот подарок? Ничего в нём особенного нет. Носки и носки. Сколько их таких же в точности сношено, перевязано или вовсе выброшено? Эти были колючие. Из чего их спряли? Обережница пригляделась — шерсть то волчья! Ну, конечно, откуда у кровососов взяться овцам или козам? Потеха. Но в горле ком, который мешает смеяться. Когда Дивен вышел, Клесх кивнул поспешно встающей с узкой лавки Лесане: — Проводи его к Славену. Переночует, а назавтра выведи из Крепости. Девушка кивнула. Они шли узкими переходами, мужчина за её спиной молчал. Внезапно, обережница не выдержала, остановилась и обернулась: — Скажи, — Лесана никак не могла себя заставить посмотреть Ходящему в глаза и потому глядела мимо, за спину, — как вы назвали… ну… мальчика? Во взгляде мужчины промелькнула улыбка: — Радош. Обережница, не зная, что на это сказать, только кивнула и двинулась дальше. Славена с женой поселили в старых людских, за кузней. На кровососа вздели науз — заклинание наговорили на обыкновенный оберег. Со стороны ничего чудного — ладанка и ладанка. А чем на деле эта ладанка была, знали только Осенённые. Они же раз в луну мужика и кормили. Злобы к нему никто не питал. Ни злобы, ни небрежения. Ходящий оказался ловок в изготовлении стрел и луков. Тем тут и занимался. Делал на совесть. Оружие у него выходило ладное, крепкое, послушное. Ратоборцы его оценили. Славена уважали за умелые руки, однако дружбы с ним по — прежнему никто из Осенённых не водил, людей же он сторонился сам. А вот Ясна пообвыклась в крепости. Было ей тут по сердцу — народу много, есть с кем поговорить, всё веселее, чем одним на заимке куковать. Да и обжились они хорошо — старая людская, конечно, стояла опричь, но оттого тут было спокойнее и тише. На первом ярусе Славен обустроил мастерскую, а на втором его жена потихоньку обихаживала два покойчика. Лесана как то однажды там была. Ясна обладала тем редким умением, которым всё таки наделена не каждая женщина — создавать вокруг себя тепло, уют и красоту. — Славен! — позвала обережница, сунувшись в мастерскую. |
