|
Она ехала. Он оставался. Злая досада поселялась в сердце, обида на самого себя. — Глава, — сипло сказал Нэд. — Дозволь с вами… Понимал — о глупости просит, о несбыточном, о невозможном. Но не попросить не мог. Клесх поглядел на Нэда с пониманием. Все он видел в глазах старого креффа. Каждую мысль. Потому что сам был ратоборцем. — Знаешь ведь, что откажу, — ответил он. — Знаешь — почему. Так давай, будто ты не просил, а я не отказал. Нэд грустно усмехнулся. — Давай… Едва он договорил, как хлопнула дверь покоя и стали входить в горницу вои. Один, другой, третий, десятый… Кто постарше — заняли лавки, молодые устроились на полу. От избытка черной одежи и непривычно бородатых рож Нэду стало и вовсе тоскливо. Впрочем, он с собой совладал. — Мира вам, обережники. — Мира, — отозвались те вразнобой. Много же их! Рискует Клесх. Все города оголил. Даже из Гродны забрал ребят… За ратоборцами вошли колдуны: Донатос, Бьерга, Тамир, Лашта. Лекари припозднились. Впрочем, пока рассаживались наузники, уж и целители подоспели — первым проковылял Ильд, за ним пробрались между сидящих ребят Руста, Ихтор и Ихторов старший выуч — Любор. Замыкали шествие Койра и Рэм. Эти то пни старые куда?! В покое стало тесно. — Ну, все что ли? — спросил Клесх. Ему ответили согласным гудением. — Тогда начнём. Он чертил прямо на стене белым мягким камнем. Ратоборцы слушали, лишь иногда отзываясь, если имели что сказать. — Эдак то всё ладно, — говорил иногда Ольст, показывая на белые линии. — Но вот ту телегу лучше с краю сдвинуть. — С краю болотина, — тут же возражал густым басом Дарен. — Нечего туда двигать. Там прутовье густое. — Так, может, в другую сторону? — спрашивал кто то из сторожевиков. — Ближе к дальнему ряду. Гудели, спорили, иной раз вскакивали, подходили к начертанному и до хрипоты лаялись, что то доказывая или опровергая. Клесх слушал всех, всем давал высказаться. — А дуру? Дуру ты куда собрался сажать? Туда что ли? — махал руками на упершегося Дарена злой Лашта. — Тебе круг обережный на версту чертить? И хлопал себя по бедру, а Дарен басил: — Сколько надо, столько и начертишь! — Да он то начертит, — тут же встревала Бьерга. — А силищи где столько взять, чтобы удержать, а? Мы тебя ратиться не учим? Вот и ты не лезь. Слушай, чего говорят то. Не впусте болтают. Клесх смотрел на них — разгоряченных, отстаивающих каждый своё, — на неровный рисунок на стене, на стёртые и вновь начертанные линии, слушал споры и молчал. Лишь когда все вдоволь налаялись, не по разу переругались и смолкли, он сказал: — Понял я вас. Всех услышал. И делать будем так, — Глава взял в руку камень и начал подправлять рисунок. Глядели молча. А потом Донатос, за весь этот оборот не проронивший ни слова, в наступившей тишине сказал: — Хоть кто то у нас с головой вместо репы на плечах. Бьерга хмыкнула. И когда все уже думали, что дело оговорено, встал с полу старший Ихторов выуч Любор и сказал: — Глава, целителей надо по трём телегам рассадить. Тут, — он указал на рисунок: — Тут и здесь. Клесх задумчиво посмотрел и кивнул: — Молодец. Любор сел, кожей чувствуя тяжелый взгляд наставника, но когда обернулся, Ихтор лишь провел рукой по лбу. Молодой лекарь всё понял — рукавом рубахи стёр выступивший пот. И пить захотелось смертельно. * * * От подёрнутого пеплом очага веяло холодом. В ставни ветер швырял потоки воды. Первая гроза весны… Гром грохотал так, словно над Цитаделью высоко в небесах сталкивались огромные камни. В такую грозу хорошо сидеть у камелька. |
