|
Наверху уже вскинулись креффы, уже оружаются. А этот говнюк никуда не денется. Поймают. Главное людей предупредить, чтобы не высовывались, вон, в нём силища какая… * * * После дня работы на поварне девушки устали, словно чернавки. С раннего утра до позднего вечера три подружки крутились, как белки в колесе, едва — едва успевали оборачиваться под окрики старшей кухарки. То репы начистить, то лук накрошить, то крупу перебрать, то посуду помыть. Клёна сызмальства помогала матери, но одно дело на троих — четверых чугунок напарить, а другое — на прорву молодых здоровых парней, которые едят, словно последний раз в жизни. А Матрела посмеивалась, мол, ничего, обвыкнетесь, девоньки. На счастье «девонек» тяжелую работу поручали молодшим послушникам — они выносили помои, таскали воду и дрова на истоп. Но и без того работницам хватало дел. Так что к вечеру, употевшие, раскрасневшиеся они только и мечтали, что об отдыхе. — Уф, аж ноги гудят, — Нелюба опустилась на лавку и убрала с потного лба выбившиеся из косы волоски. — Надо в мыльню сходить, а то, словно в бороне весь день ходила — так упрела. — Да — а-а… — мечтательно протянула Клёна. — И одежу надо взять, простирать. Цвета кивнула: — Давайте за чистым сходим и у входа на нижние ярусы встретимся. На том и порешили. В своей коморке Клёна достала из ларя смену одёжи, обтирочную холстину, гребешок и огляделась — не забыла ли чего? В этот миг душу словно кольнуло: надо бы поглядеть рубахи отчима, собрать те, которые пора постирать да посмотреть, не починить ли какую. Они ж на нём горят, как проклятые! Перебирая Клесховы рубахи, девушка наткнулась на стоящий в углу сундука кувшинец. Наткнулась и оцепенела. Взяла в подрагивающие руки, погладила глиняные бока, словно не сосуд в руках держала, а живое что то, родное… Потому что кувшинец был из дома. Дарина обычно снимала в него сливки. Вот и крохотный скол на горлышке — это Эльха стукнул, когда в бадье полоскал. Клёна смотрела на столь знакомую ей вещь, а та казалась нелепой и неуместной в стенах Цитадели. Вот и всё немудреное наследство, которое осталось от некогда счастливой семьи: шаль старая да этот кувшинчик, на дне которого что то плещется. Девушка сняла заботливо обмотанную тканью крышку и понюхала содержимое сосуда. Пахло травами — терпко и горько. Надо будет спросить у отчима, что там такое, неужто мамино? А пока она убрала кувшинец обратно и обложила чистыми рубахами. Не разбился бы. И тут же встрепенулась, идти пора! Нелюба с Цветой, поди, заждались. Спускаясь вниз, Клёна молилась, чтоб не попалась на пути Нурлиса. Впусте. Та выкатилась из какого то угла и заскрипела: — Ты чего тут колобродишь на ночь глядя? Нет бы спать шла, зеленая вся, ажно жилы, вон, сквозь кожу просвечивают. Так нет, ходит… — Да я помыться, — виновато ответила девушка. — И не поздно ещё, только — только стемнело. — Не поздно ей, — ворчливо отозвалась старуха. — А это что у тебя? Бабка, подслеповато прищурив глаза, разглядела в охапке одежды, которую Клёна прижимала к груди, рукав чёрной рубахи. — Отцовы рубахи взяла постирать… — Ишь ты… отцовы. Ну, иди, стирай, — карга посторонилась и сказала в спину поспешно удаляющейся Клёне: — Гляди там воду то не лей без меры, а то знаю я вас. И бате своему передай, как увидишь, чтоб до весны за новой одёжей не приходил! Повадился. Клёна в ответ кивнула и заторопилась прочь. По счастью, Цвета и Нелюба не стали её дожидаться, ушли в мыльню вдвоём. Поэтому, когда она явилась, обе уже вовсю плескались. В клубах пара мелькали обнаженные тела, распущенные косы, слышался смех. — Ты чего так долго? — спросила Нелюба. — К отчиму ходила, вот, рубахи собрала… — стесняясь неведомо чего, ответила девушка, а про себя гадала — отчего при подругах так и не может заставить себя назвать Клесха отцом? Поди, пойми дурь собственную. |
