– Ты пытаешься увидеть связи там, где их нет.

Я не сдавался.

– «Я умираю здесь», – снова процитировал я французскую загадку Фелины, составленную из первых букв первых девяти песен. – Что, если место, где ее удерживают, находится где-то на маршруте U10?

Алина с трудом сдерживала зевок. Она устало сказала:

– Не хочу тебя разочаровывать, Алекс. Но в твоей теории есть серьезный изъян.

– И какой же?

– Очевидно, ты редко пользуешься общественным транспортом. Иначе бы знал, что в Берлине нет линии U10. Сеть заканчивается на U9.

Проклятье!

Я практически слышал, как лопнул мой мысленный пузырь.

Так же стремительно, как моя теория о метро окрылила меня, улетучилась и эйфория.

JE MEURS LA

UIO

U10

– Мне очень жаль, Цорбах, – сказала Алина. – Жаль, что нам нечего презентовать Эмилии Ягов и Стое, но мы должны признать, что зашли в тупик.

Я кивнул, хотя чувствовал, что был на верном пути, просто в какой-то момент свернул не туда. Но времени перепроверить этот след и вернуться к исходной точке размышлений уже не было – и это разрывало мне душу. Я понимал, что жизнь Фелины зависела от наших поисков. Возможно, это была самонадеянность, и я страдал от излишней самоуверенности, но был убежден: если в тюрьме я узнаю, что ее нашли мертвой, никогда не прощу себе, что мы сдались слишком рано.

Но что я мог сделать сегодня?

Оставалось меньше шести часов до того, как меня посадят надолго. Слишком мало времени, чтобы разгадать головоломку с плейлистом, найти Фелину и вернуть ее матери. Да что там, времени едва хватало, чтобы наконец сделать то, чего я избегал неделями. Из-за страха.

– Мне очень жаль, – повторила Алина. На этот раз ее голос звучал точно так же, как у Ники, когда я, уходя из дома после нашего разрыва, сказал ей, что никогда не хотел, чтобы все закончилось именно так.

Алина печально поджала губы и пожала плечами. Я не знал, сожалела ли она о нашем расставании или о том, что мы не нашли Фелину. Вероятно, и то, и другое.

– Ну что ж, – сказал я, раздумывая, могу ли обнять ее в последний раз. Но решил отказаться от этой идеи, потому что любая ее реакция огорчила бы меня. И возможный отказ, и осознание, что я больше никогда не смогу держать ее в объятиях, если она вдруг позволит.

– Ты сразу поедешь отбывать срок? – спросила она меня.

Я покачал головой:

– Нет.

За последние несколько часов я побывал в заброшенной мастерской недалеко от Альбрехтс-Теерофена, где нашел убитую женщину, которая даже в предсмертной агонии не выпускала из рук своего ребенка. Прямо на моих глазах в Моабите сбили насмерть мужчину. И я только что разговаривал с матерью, потерявшей всякий смысл жизни. Все это было ужасно.

Однако, когда мы с Алиной наконец разошлись, я знал: самое страшное еще впереди. И это была не тюрьма.

42

Эмилия

Эмилия наблюдала через окно, выходящее в парк, как Якоб спешил к главному зданию.

– Вы должны немедленно отвезти Табею в больницу, – потребовала она у правой руки Либерштетт и, глядя на судорожно дергающееся тело Табеи, добавила: – Ее состояние нужно проверить.

– Мы и есть больница, – пытался возразить Якоб.

– Без врачей и медсестер.

– Мы не можем позволить себе их постоянное дежурство. Это просто неудачное совпадение, что доктор Либерштетт и дежурный врач одновременно недоступны, черт возьми. – Якоб явно боролся с собой, раздумывая, стоит ли рисковать и оставлять своих подопечных здесь одних. Но когда Табея начала задыхаться и хрипеть, он быстро принял решение. – Оставайтесь здесь с ней. Я найду доктора.

Эмилия не слышала, как Якоб закрыл за собой дверь.