Она подошла к столу и выдвинула ящик, из которого Якоб достал часы, но обнаружила там полный хаос. Старые батарейки, зажигалки, сигареты, аспирин и другие лекарства, скрепки, чеки и обрывки бумаги. Но ни USB-кабеля, чтобы зарядить устройство, ни пауэрбанка или чего-то подобного.

Тем сильнее она удивилась, когда вдруг услышала фортепиано.

Тихое, немного металлическое, потому что звук пробивался сквозь крошечные отверстия наушников-вкладышей, которые Табея собиралась вставить себе в уши.

– Как вы это сделали? – изумленно спросила Эмилия.

Очевидно, слепая женщина нашла комбинацию клавиш, которая выжимала из часов последние капли заряда. Как бы то ни было, она запустила плейлист.

– Зачем ты так с собой? Ты не должна прощать! – начала она подпевать треку, который теперь звучал в ее наушниках. И правда, эффект от музыки был именно таким, как описывал Якоб.

Дрожь в руке Табеи прекратилась. Дыхание сразу же стало спокойнее. Под звуки плейлиста она заметно расслабилась и перестала царапать ногтями и без того воспаленную кожу.

– Вы знаете, где моя дочь? – предприняла очередную попытку Эмилия.

– Да.

Боже мой.

Четкий ответ. Данный хриплым, гортанным, словно наждачная бумага, голосом. Едва Табея произнесла «да», как Эмилию накрыла волна жара, сопровождаемая неприятным покалыванием от ступней до макушки. Ей захотелось почесаться. Надежда не угасла даже тогда, когда Табея произнесла свое первое полноценное предложение:

– Я скажу вам, но за это придется заплатить.

44

Цорбах

Всего за три минуты паром доставил меня от спасательной станции Немецкого общества спасения на водах DLRG до острова Шарфвердер, и все же, ступив на причал, я вновь почувствовал, что покидаю Берлин и наконец достиг конца долгого путешествия.

Все здесь казалось спокойным и умиротворенным: протянувшийся от центра острова до воды густой лес с голыми зимой деревьями, отчего могучие липы, дубы и каштаны казались еще величественнее. Аккуратно вымощенные темным булыжником дорожки на острове, свободном от машин, за исключением нескольких электромобилей. И конечно же, здание школы с красной крышей, рядом с которым возвышалось новое общежитие – редкий для Берлина пример гармоничного дополнения к архитектуре интерната, существующего уже почти сто лет.

К счастью, моросящий дождь прекратился.

Я шел по обсаженному камышом причалу прямо к зданию школы и радовался, что сегодня День Реформации. В Берлине это был обычный рабочий день, а в протестантской частной школе «Шарфвердер» – выходной, так что мне не пришлось отвлекать Юлиана от уроков.

Как же здесь спокойно, наивно подумал я, в ушах звенели теплые первые строки «Leb wohl»[23], пожалуй, самой грустной песни в плейлисте Фелины. Если бы я не знал, то мог подумать, что она выбрала ее специально для меня, как саундтрек к прощанию с сыном перед тем, как мне придется провести годы в тюрьме.

Я желаю тебе всего счастья на свете,

Кого-то, кто обнимет тебя ночью.

Я вдыхал холодный воздух и размышлял о том, что такой факт говорит о нашем обществе и мире, в котором мы живем: мы часто заставляем детей проходить через эмоциональный ад, а затем оставляем их в таких чудесных местах, как это, в надежде, что здесь они смогут избавиться от своих внутренних демонов.

Я желаю тебе любознательности на пути,

Расправь крылья и лети.

От скольких страданий мы могли бы их уберечь, если бы с самого начала обеспечивали маленьким душам мирное детство, а не отправляли их в школы, расписанные граффити, где никто не осмеливался заходить в грязные туалеты, кроме наркоманов, закупавшихся у школьного дилера?

«Слишком просто, Цорбах», – подумал я, стоя всего в нескольких метрах от входа в главное здание, где находился кабинет директора.