Я посмотрел ей вслед, затем поднял глаза к окнам главного корпуса и флигеля, из которых за нами наверняка наблюдали ученики, но я никого не заметил. Затем осмотрел жертву Юлиана – примерно его ровесника, который уже тоже поднялся и отчаянно пытался остановить кровотечение из носа.

Мальчик, казавшийся немного выше и сильнее Юлиана, совершил ошибку и провел рукой по светлым волосам, оставив на своей обычно аккуратной прическе красный след.

Я протянул ему носовой платок.

– Черт, что на тебя нашло? Хочешь вылететь из школы? – Я повернулся к Юлиану.

Он лишь пренебрежительно махнул рукой и ушел, не проронив ни слова.

– Эй, подожди! – крикнул я ему вслед и двинулся за ним. У сетчатой двери я его догнал. – Что это было? Из-за чего?

Юлиан остановился. Если не считать маленькой царапины на правой щеке, он был цел и невредим. Я вздрогнул. Не потому, что он выглядел еще бледнее, чем при нашей последней встрече, а потому, что я никогда прежде не узнавал себя в нем так явно, как в этот момент. Тот же агрессивно выдвинутый подбородок, когда его что-то не устраивало. Те же темные круги под глазами, словно нарисованные. Та же усталость от жизни, которую он уже носил в себе. Слишком сильная и преждевременная.

– Хочешь знать, в чем дело? – спросил он меня.

Я кивнул.

– Ну а как ты думаешь? Как всегда. Каждый чертов день за днем, день за днем. Есть только одна тема, которой они достают меня. Насмехаются надо мной, дразнят, шепчутся за моей спиной или – как Ансгар – постоянно меня унижают.

Как будто Бог обладал особым чувством драматургии: ясное небо над нашей головой затянула дождевая туча.

– Дело в тебе, папа, – сказал Юлиан, и его слова обрушились на меня, словно удары кулаков. Как и следующие, которые я принял, не защищаясь: – Ты убил невинного человека. И отправишься в тюрьму. Как ты думаешь, каково мне здесь с таким отцом? Каждый идиот провоцирует меня на драку.

Я откашлялся и открыл рот, не зная, что сказать. Не зная, смогу ли вообще, потому что мой язык внезапно оцепенел.

– Ой… я только что разрушил твою идиллическую картинку? – спросил Юлиан, шмыгая носом. – Ты думаешь, что приехал на остров Такатука[24], а эта паршивая школа – такая себе «Вилла Кунтербунт»[25]. Но для меня это клетка, где каждый день идет бой. И сегодняшний, против Ансгара, я бы выиграл.

– Выиграл бы? – прохрипел я, ошеломленный, указывая на фигуру, медленно уходящую с площадки, на ту самую фигуру, которую Юлиан избивал, как сумасшедший, всего минуту назад. – Ты и так выиграл. Боже мой, ты чуть не забил его до смерти.

– Да, в твоем мире это так выглядит. Но в моем мне на помощь пришел мой «тюремный отец». Вот что завтра будут говорить на школьном дворе.

У меня перехватило дыхание. Разговор казался продолжением неравного боя между моим сыном и Ансгаром. Внезапно я понял, почему его слова так задели меня.

Потому что это была правда.

Часто говорят, что ничего не ранит сильнее лжи. Но это неправда. Самые глубокие раны оставляет безжалостно высказанная правда, когда она показывает тебе совершенную ошибку, которую уже никогда не исправить.

– Это был твой прощальный подарок мне? – спросил Юлиан. – Появиться здесь ненадолго, разрушить мою репутацию, а потом исчезнуть на годы? Что ж, большое спасибо. Как и со всем остальным в жизни, ты с этим отлично справился.

В этот момент я заметил нашего наблюдателя.

45

Фигура, наблюдавшая за нами, сидела на скамейке в парке метрах в десяти от меня.

Учитель?

По возрасту подошел бы, но он находился слишком далеко, чтобы я мог его как следует разглядеть.

На мгновение промелькнула мысль: не наблюдал ли он за дракой все это время, но почему тогда не отреагировал на крики Стеллы о помощи и не вмешался? Но у меня не было времени, чтобы выяснять это, если я хотел помешать нам с Юлианом вот так разойтись.