– Я бы дал тебе выспаться, – мягко сказал Нильс. – Но тебе нужно принять таблетки.

При мысли о лекарствах Алина зажмурилась еще сильнее.

– Нильс… – начала она хриплым голосом. После сна ее голосовые связки часто скрипели как ржавые велосипедные цепи, которые никак не могут прийти в движение. Сегодня было еще хуже. Две смерти за одну ночь, допросы, споры и пугающие послания, оставленные кем-то в ее собственной квартире, – все это оказалось слишком сильным испытанием для ее и без того измотанного механизма вытеснения. Она выпила стакан воды, который принес ей Нильс, но даже после этого ее слова звучали так, будто пробивались наружу по заедающему конвейеру. – Ты был прав, мне не стоило снова связываться с Цорбахом.

– Он причинил тебе боль?

– Нет. Но он притягивает зло, как слив – воду. И если находишься слишком близко, тебя засасывает, и ты не можешь выбраться из этого водоворота.

Нильс сел рядом с ней на край дивана.

– Расскажешь, что случилось?

– Сначала я хочу тебе сказать, что больше не буду принимать таблетки.

– Но…

Она перебила его. У нее не было сил на разговор.

– Я знаю, что ты скажешь. Если я перестану их принимать, мои глаза отторгнут роговицу. Операция будет напрасной, второй уже не сделать, и я навсегда ослепну. Но…

– Но что?

Она вспомнила Тима Бендцко и его песню «Open Eyes». Трек 14 из плейлиста Фелины. Эта композиция будто специально была написана для ее ситуации:

Ты видишь мир таким, какой он есть?

Как ты можешь выносить,

Что его темные стороны

Затмевают все, что в нем ценно?

– Мне кажется, я лучше переношу этот мир в темноте, – тихо сказала Алина. – Я просто не хочу все это видеть.

– Что? Чего ты не хочешь видеть?

Ей хотелось заплакать и выплеснуть отчаяние, которое накопилось внутри. Но ни одна слеза не скатилась из ее воспаленных глаз. Наверное, потому, что разум был слишком занят другой мыслью – может ли она довериться Нильсу? Она ненавидела свою подозрительность, стыдилась страха, потому что Нильс никогда не давал ей повода сомневаться в нем. Да и сам факт, что у него был ключ от ее квартиры и он знал ее привычки, еще не давал повода подозревать его в том, что он преследовал ее в метро или проник в ее жилье.

К тому же ей сейчас нужно было с кем-то поговорить. Поэтому она заставила внутренние предостерегающие голоса замолкнуть и включила в голове другую мелодию – одну из немногих радостных песен в плейлисте Фелины, «I need you!».

«Да, ты мне нужен!» Алине хотелось довериться Нильсу еще сильнее, чем Бет Дитто нуждалась в человеке, о котором пела. И поэтому она откровенно поведала ему обо всем, что произошло с ней за несколько часов минувшей ночи.

Когда она начала рассказывать об убийстве курьера, Нильс взял ее за руку, и Алине захотелось выдернуть ее: ей казалось, она не заслуживала такого теплого обращения. Особенно после того, как они просто оставили тело на асфальте. Она была уверена, что Нильс тоже ее упрекнет. Как инженер, он привык проверять каждый аспект ситуации с предельной точностью. Любую формулу – трижды, чтобы разработанные им блоки управления работали без сбоев. Он никогда бы не смог смириться с тем, что она нарушила правила и не вызвала хотя бы скорую. К ее удивлению, он задал всего один вопрос, касавшийся теории Цорбаха о метро:

– Он считает, что последние песни – это намек на линию метро?

– U10, да. Но ее не существует.

– Существует.

От изумления Алина открыла глаза впервые с момента пробуждения и испугалась увиденного. Когда-то в одном подкасте она слышала описание всемирно известной картины Эдварда Мунка «Крик»: болезненные волны цвета, кроваво-красное небо над истощенным, вытянутым от ужаса лицом, застывшим в беззвучном вопле.