|
Сеньора прекрасна и молода, темноволоса, с черными как вороново крыло глазами; полна, бела, а ножка у нее, стан, ручка могут свести с ума даже каноника Эскуриальского. -- Дерзкий! Как ты смеешь... -- Наконец, ниже левого плеча маленькое черное пятнышко, приманчивое, пушистое, оттеняет еще разительнее атласное тело ослепительной белизны... Это еще не все! Коррехидор бесился от злости и не мог найти ни одного слова в ответ на выходки Хитано и на насмешки, коими толпа безжалостно его обременяла. Наконец он вскричал, бросаясь к решетке: -- Этот проклятый цыган узнал это, видно, от какой-нибудь горничной моей жены... или может быть... -- Нет, сеньор Перес, нет, -- подхватил Хитано, -- я это узнал от капитана корабля, которого вы у себя принимали в Севилле, ибо этот капитан был... -- Договаривай же, разбойник! -- Я сам!.. Ваш ниньо[13] окрещен ли уже, сеньор? Бешенство Дона Переса дошло до высочайшей степени, он ринулся с ожесточением на решетку, тщетные усилия; Хитано находился в безопасности от его гнева. -- Я подозревал это! И он будет только раз повешен! -- вопил злополучный Коррехидор, уцепившись за железные переборки решетки. Наконец сострадательные друзья отвлекли его, толпа стала мало-помалу расходиться, и при наступлении ночи почти никого уже не было видно около часовни. -- Насилу я освободился от этих любопытных глупцов! -- сказал Хитано, когда пробило одиннадцать часов на башне Сан-Франциско. -- Но нет, вот опять они, и самого опасного разряда! -- вскричал он, увидев приближавшихся к часовне двух священников в черных рясах. Брат-привратник вышел к ним навстречу. -- Что вам угодно? -- спросил он грубо у старшего, ибо известно, какую ненависть питает испанское монашеское сословие к прочему духовенству. -- Выслушать этого христианина, который звал нас, -- отвечал важно священник. -- Этого быть не может. Клянусь Святым Иаковом! Он выслал преподобного отца Павла, обойдясь с ним, как с погонщиком мулов. -- Так, стало быть, мы лжем, проклятая собака! -- вскричал товарищ пожилого священника, который несмотря на широкую шляпу, надвинутую глубоко на его лицо, казался гораздо его моложе. Хитано оставался до сих пор хладнокровным зрителем этой сцены, но услышав этот весьма знакомый ему голос, вскричал: -- Негодный кармелит! Впусти этих почтенных священников! Я, сам Хитано, велел их позвать для слушания моего завещания, для моей исповеди. Итак, чего же ты ждешь? -- Ежели вы того хотите, брат мой, -- сказал смущенный кармелит, -- то пусть войдут, но, клянусь Пресвятой Девой, вы напрасно отвергли посредничество отца Павла, он так близок к Престолу Предвечного! Аминь. В то время как привратник переходил за ограду, отделявшую его от Хитано, молодой священник бросился на руку цыгана и оросил ее своими слезами. -- Неосторожный! Вы погубите себя, -- вскричал его товарищ, став поспешно перед ним, чтобы закрыть его от глаз кармелита, потом, когда этот последний удалился, он подошел к Хитано и сказал ему: -- Мне известны, государь мой, ваши намерения, ваш образ мыслей, ваша воля, я не буду тратить время, оно драгоценно, послушайте. |
