|
-- Спасибо, брат, -- сказал этот последний. -- Божусь Христом! Вы очень брезгливы, -- возразил добрый палач, -- но я вижу, что вы пренебрегаете мной за мое звание. Послушайте, приятель, ведь надобно же чем-либо жить в свете, а у меня не без тягостей: есть и дряхлая бабушка, и милая жена, и двое детей-малюток с прекрасными белокурыми волосами, со свежими розовыми щечками. А вдобавок... Хитано прервал его столь быстрым движением, что цепи зазвенели, как будто бы он разорвал их. -- Возможно ли! -- сказал окаянный, устремив глаза на прекрасную высокую молодую девушку, которая, вмешавшись в толпу любопытных, приподняла на минуту свой черный шелковый капюшон, делая ему выразительный знак. -- Фазильо здесь, Фазильо! -- повторял он с величайшим удивлением. Капуцины с новым жаром начали петь псалмы, человек в красном полукафтане опять принялся за свое очищение, а Хитано впал в прежние думы, ибо рослая молодая девушка исчезла. Изнуренный усталостью и бессонницей, он, было, задремал, но один кармелит, заметивший это, благоговейно пощекотал ему пером в ноздрях, говоря: "Думай о смерти, брат мой". Цыган вдруг вскочил и бросил ужасный взгляд на духовного человека. -- Благословляйте лучше меня, сын мой, -- сказал последний, -- ибо вот преподобный Павло, игумен монастыря Сан-Франциско, идет к вам. Действительно, дюжий монах входил в предел с опущенными глазами и сложив на груди руки. -- Ave, Maria purissima, mater Dei, -- пробормотал он, подвигаясь, и дал знак кармелиту, который удалился, не дожидаясь отповеди. Монах сел подле Хитано, смотревшего на него со странным выражением презрения и иронии; и, несколько раз вздохнув глубоко, сказал звонким и писклявым голоском, составлявшим странную противоположность с его непомерной тучностью: -- Да спасет вас Небо, сын мой. -- Скажите лучше бес, Отец мой. -- Итак, вы упорствуете в том, чтобы умереть без последнего покаяния? -- Да. -- Подумайте, сын мой, какой вы покроете себя славой, отступясь торжественно от ваших заблуждений и войдя в недра нашей святой церкви. -- На такое короткое время, стоит ли это труда? -- Но вечная жизнь, сын мой? -- Оставьте со мной этот наставительный тон, приятель; вас занимает более всего желание, чтобы я обращен был в христианство монахом вашего Ордена, я понимаю: такое обращение может вам доставить лишнюю сотню исповедников, а это не безделица. -- Небо свидетель, сын мой... -- Окончим, все это становится так скучно, плоско, что вы мне надоедаете. Гей! приятель в красном камзоле, что так скоро вы покидаете ваших новых знакомцев? -- закричал Хитано палачу, не желая более отвечать на убеждения честного отца. Палач проворно прибежал с веселым и радостным лицом. -- Спасибо, поговорим немного, ибо ведь скоро ты, мой добрый приятель, превратишь меня в ничтожество. Славная у тебя должность! Ты делаешь то, что их Бог не мог бы сделать: в назначенный час, минута в минуту, ты гасишь жизнь, как задувают свечу, -- сказал Хитано. |
