— Октябрь уже... — говорила Анна, постукивая ногтем по подоконнику. — Снег...

Было холодно. Топить еще не начали, и мы обогревали квартиру электрическим камином.

— Зябко, — говорила она, прижимаясь лбом к стеклу.

Она всегда умела держать себя в форме. Я не помню, чтобы она вышла из спальни не причесанной, или, например, маникюр, — вот уж где было поле для деятельности. Она могла потратить на него целый вечер. Непозволительная роскошь для меня.

Осень, тогда, после всех этих ссор, была тягостна. И хотя мы уже в сотый раз мирились, все равно Анна не стала для меня прежней. Может быть, потому, что я помнил ее совсем другой, а может быть, она просто уставала, и от меня в том числе. Я делал все, чтобы удержать ее от слез и хандры. Но одного моего оптимизма явно не хватало, и стоило мне уйти на пару часов, как, вернувшись, я заставал ее в упадническом настроении, и мне приходилось очень стараться, чтобы заставить ее улыбнуться. У меня был план на зиму, я лишь ждал ее отпуска.

— Октябрь уже... — сказала она тогда.

— Да, — согласился я и встал рядом.

За окном на фоне не опавшей зелени опускались белые хлопья.

— Я загадала вчера: если сегодня будет снег, значит, все будет хорошо, — сказала она.

По легкому тону я понял, что она отвлеклась на эти несколько минут, наблюдая за улицей.

— Я тоже, — легко соврал я — совсем не обязательно было отрывать ее от подобных рассуждений.

— Я так люблю осень, — продолжила она. — Но не такую. Б-р-р-р!

Холода в ту осень наступили раньше обычного, но на деревьях еще держалась листва, и я надеялся, что тепло вернется.

— Не пойду сегодня никуда, — сказала она.

И я понял, что она снова обо всем вспомнила.

— Не ходи, — легкомысленно сказал я. — Позвони и скажи, что ты уезжаешь.

— А куда? — спросила она и посмотрела на меня с любопытством.

Я ошибся — глаза у нее были спокойные. Я так боялся ее срывов.

— Нет, — покачал я головой, — пока это тайна.

— Мне так хочется солнца, — созналась она и снова посмотрела на падающий снег.

— Солнца не обещаю, но виноград будет.

— Ты ведь, правда, не шутишь? — Она повернулась ко мне, и с улицы, наверное, мы представляли странную пару, объясняющуюся на виду у всех.

Представьте себе женщину среднего роста, с черными, как смоль, волосами, уложенными в идеальном порядке на голове, белый-белый халат с широкими рукавами и жест, когда она подняла руки, так что рукава взметнулись и две ладони легли на плечи мужчине, то есть мне, тому, кто, как ни странно, был главным героем в этой мелодраме.

— Не шучу, — сознался я.

— Нет, правда?

— Правда, — сказал я, — правда, одна только правда... — и задернул штору, и в комнате сделалось сумрачно.

Анна засмеялась:

— Ты большой толстый чудак.

— Почему "толстый"? — спросил я, заглядывая в ее глаза, потому что они сразу сделались похожими на темные маслины и заискрились смехом.

— Потому что боишься всего на свете.

— Да, — согласился я, — боюсь... например, потерять тебя.

В общем, тогда я ее не обманывал.

— Эх, Роман, Роман, — вздохнула она, уклоняясь от поцелуя, — все твои хитрости шиты белыми нитками. Ведь так? Так ведь?

Я отпустил ее, и она пошла, напевая что-то про себя, а я сел и продолжил работу. Я выстукивал очередную страницу, когда она вошла в комнату и спросила:

— Я тебе не помешаю?

— Нет, — ответил я, поворачиваясь, — не помешаешь.