— Да, может быть.

— Кристина, ты знаешь правила сидения в отеле?

— Какие правила?

— Из номера не выходить, никого не впускать, кроме меня, на телефонные звонки не отвечать.

— Если ты не застрянешь там, куда идешь, надолго, буду соблюдать правила. Иначе ничего не могу гарантировать.

Такое Марк видел впервые. Внутри модернового высотного здания из стекла и бетона грандиозное сооружение, напоминающее нечто среднее между христианской церковью и буддийским храмом. Все было аляповато, пестро, роскошно, но безвкусно и, как показалось Марку, лишено величественности. Последнее впечатление усугублялось тем, что люди, находящиеся здесь, представители как белой, так и желтой рас, вели себя нервозно и суетливо.

После нескольких минут наблюдения Марк понял, что помещение, в котором он находится, вовсе не молельня, а, скорее, предваряющий ее холл.

К нему подошел коренастый японец, что-то резко спросил по-японски. Марк ответил по-немецки:

— Нихт ферштеен. — Не понимаю.

Тогда японец одной рукой схватил его за плечо и второй показал на дверь: иди, мол, подобру-поздорову.

Марк прижал его кулак, зажимающий ткань его куртки на плече, правой ладонью, сделал оборот влево так, что рука японца оказалась захваченной и вывернутой в кистевом и локтевом суставах. Небольшое движение корпусом — и нервный слуга великого Като пошел юзом, пока не затормозил головой в каких-то ящиках и коробках.

— Низенько пошел, знать, к дождю, — пробормотал Марк и побежал легкой рысцой к одной из дверей, вернее будет сказать, к единственной. Люди исчезали и с другой стороны холла, раздвигая полупрозрачные стены. Марк знал, что в традиционных японских домах нет дверей как таковых, их заменяют раздвижные перегородки. Но он не знал, как их открывать, и поэтому предпочел то, что было ему знакомо.

Дверь оказалась незаперта. За ней — обычная комната офисного типа в европейском стиле. Да и трое сидящие в креслах, хоть и носили монашеские рясы — бурнусы, были бледнолицые, а по тому, как они взгромоздили ноги на низенький журнальный столик, Марк определил — перед ним американцы.

Они дружно уставились на Марка, потом один из них призывно махнул рукой.

Марк подошел, поздоровался по-немецки:

— Гутен таг!

— Желаете говорить по-немецки?

— Хотелось бы.

— Тогда с вами буду разговаривать я. Меня зовут Джон.

— Меня — Гена, — буркнул Марк грубовато, вспомнив, что ему положено быть не имеющим понятия об этикете бандитом, по некоему провидению прилично знающим немецкий.

— Это не немецкое имя, — заметил Джон.

— Почему вы решили, что я немец?

— Потому что вы приехали из Германии.

— Все-то вы знаете!

— Многое, но не все.

В этот момент, прервав начавшийся разговор, в комнату заглянул давешний негостеприимный японец.

Один из американцев что-то резко и гортанно сказал ему по-японски, и монах послушно закрыл двери с той стороны.

— От меня хотите что-то узнать? — спросил Марк.

— Мне кажется, от вас мы многого не узнаем, господин Бобров.

— Уже неплохо, что меня знаете, — признал Марк.

— Гораздо больше вашего знает Лазкин.

Марк кивнул:

— Полностью согласен. Кроме тех, кого вы убрали, все знает только он.

— А вы? Неужели Колбин ничего вам не рассказывал?

— Не все рассказал. Например, не сказал того, что вы его зарежете, как свинью.