– Оба документа датированы шестнадцатым января семьдесят второго года. Твой отец тогда находился на первом курсе и только начал второй семестр.

Мы сидим за квадратным столом в центре комнаты. Сумка Патриши стоит на полу. Сестра лезет туда за очками. Я жду, пока она прочтет уведомление.

– Все написано как-то очень туманно, – говорит она.

– Это было сделано намеренно. Но из уведомления явствует, что твой отец делал нескромные фотографии несовершеннолетней дочери профессора биологии Гэри Робертса. – Я протягиваю ей погашенный чек. – Чек поступил от одной из наших офшорных компаний. Двадцать второго января профессор Робертс положил полученные деньги на свой банковский счет.

Патриша читает запись.

– И всего-то десять тысяч? – (Я молчу.) – Дешево откупились.

– Это было начало семидесятых.

– Все равно.

– Сомневаюсь, что у профессора был выбор. Подобные скандалы никогда не выходят наружу. Если бы профессор Робертс заупрямился, его бы убедили, что во всем виновата его юная дочь, а принципиальность только повредила бы его карьере.

Патриша вновь читает письмо дисциплинарного комитета.

– У тебя есть ее фотография?

– Профессорской дочки?

– Да.

– Нет. А зачем?

– Отцу нравились молодые женщины, – говорит Патриша. – И даже девушки.

– Да.

– Но есть разница между пятнадцатилетней физически зрелой девицей и, скажем, семилетней девочкой.

Я молчу. Патриша не задала вопроса, и я не вижу смысла говорить.

– Я хочу сказать, – продолжает она. – Может показаться, что я противоречу сама себе. Я не защищаю отца. Но ты видел свадебные снимки моей матери?

– Видел.

– Она… Моя мать была фигуристой.

Я жду.

– Она была хорошо сложена, согласен? Я вот что имею в виду. Мой отец не был педофилом или кем-то в этом роде.

– Тебе предпочтительнее термин «эфебофилия»? – спрашиваю я.

– Понятия не имею, что это такое.

– Влечение взрослых к подросткам среднего и старшего возраста, – поясняю я.

– Возможно.

– Патриша!

– Да.

– Давай не будем увязать в терминах. Это лишь затуманит тему наших поисков. Твой отец мертв. Не вижу смысла останавливаться на его тогдашнем наказании.

Патриша кивает, прислоняется к спинке стула и шумно выдыхает:

– Продолжай.

Я смотрю в свои заметки:

– В течение последующих месяцев твой отец мало упоминается в семейных дневниках. Во всяком случае, в тех, что я успел просмотреть. Но дед хранил счетные карточки всех своих игр в гольф.

– Ты шутишь.

– Ничуть.

– Дед хранил счетные карточки?

– Представь себе.

– И на некоторых значится имя моего отца? Так?

– Начиная с апреля твой отец активно играл в гольф. С моим отцом, с нашим дедом и другими членами семьи. Наверняка он играл и с друзьями, но такие карточки я бы точно не стал хранить.

– Так в чем заключался его недостаток?

– Не понял.

– Вин, я пытаюсь разрядить обстановку. Что доказывают эти счетные карточки?

– То, что все лето семьдесят второго года твой отец находился в Филадельфии. Или хотя бы то, что он играл здесь в гольф. Затем, как значится в календаре, третьего сентября семьдесят второго года кто-то из прислуги Локвудов отвез его в Нью-Йорк, в тамошнее университетское общежитие Липтон-Холл на Вашингтон-сквер.