– При чем тут это? Я хочу платье, которое все запомнят.

– Сначала дождись, чтобы тебе кто-нибудь предложение сделал, а потом уж думай о платье.

– Он и сделает, как только вернется, мама. Он мне обещал.

Агата махнула рукой, как бы говоря, что все это пустые слова.

– Что? Ты не веришь? – обиделась Лоренца.

– Мужские обещания что твоя трамонтана, – сказала Агата. – Живут ровно три дня.

Она подняла три пальца.

– Даниэле не такой! – бросилась на его защиту Лоренца.

– Да неужели? – Агата перебросила полотенце через плечо и прислонилась к раковине. – И почему же он не возвращается, а? Еще неизвестно, кого он там встретил, в этой Америке. Послушай меня, забудь о нем. Сейчас ты еще годишься для замужества, но молодость проходит быстро. Фьють – и все, – она проиллюстрировала свою мысль жестом. – Скоро мужчины начнут засматриваться на тех, что помоложе и посвежее, а тебя больше никто не захочет.

Лоренца почувствовала, как сердце бьется все быстрее и быстрее. Внезапно ее захлестнул гнев, поднявшийся откуда-то из глубины.

– Это тебя больше никто не хочет, – прошипела она, отодвигая стул. – Даже папа, – бросила она, выходя из кухни.

У Агаты закружилась голова, словно ей дали пощечину. Она отодвинула один из кухонных стульев и медленно опустилась на него. Перед глазами поплыли черные точки, словно рой мошек, зрение и слух затуманились.

Она заставила себя сделать глубокий вдох, потом второй, третий.

– Антонио… – позвала Агата, но ее голос угас, как догоревшая спичка. В тот момент она совершенно забыла, что мужа нет дома: всего полчаса назад он выпил кофе и ушел, как обычно поцеловав ее в щеку на прощание. Это был единственный поцелуй за день, единственное прикосновение, которое он ей теперь дарил, и она ждала этого момента каждое утро. Проснувшись, Агата сразу же шла в ванну, умывалась мылом Palmolive, а потом спускалась вниз, готовила кофе и накрывала на стол; прикоснувшись губами к ее щеке, Антонио почувствует, какая у нее мягкая и душистая кожа, и подумает, что даже спустя столько лет ее запах все еще ему приятен.

Агата попыталась встать, опираясь на спинку стула, но головокружение вынудило ее сесть обратно. Услышав, как Лоренца спускается по лестнице и открывает входную дверь, она прислушалась, ожидая. Но в то утро дочь ушла не попрощавшись.

Лоренца шла по улице, чувствуя, как ее сердце разрывают гнев и чувство вины. Она прекрасно понимала, что ее слова ранили мать, словно острые лезвия, и какая-то часть ее хотела вернуться и попросить прощения, но обида все же взяла верх и заставила идти дальше.

Да, это правда, думала она, направляясь к дому дяди и тети. Даниэле все еще не вернулся, но в последние месяцы, после долгого молчания, которое он объяснял работой, она получила от него много писем. Он писал о Нью-Йорке, о друзьях, которых завел в Маленькой Италии, о новых клиентах и заключенных им сделках, которыми Карло был очень доволен. Продавать «Донну Анну» оказалось совсем не сложно, признавался он: это вино покоряло всех с первого бокала. Было и еще кое-что, о чем Даниэле не рассказывал никому, кроме Лоренцы: три раза в неделю по вечерам он брал уроки портняжного дела в полуподвале на Малберри-стрит, их вела синьора родом из Кампании, Мариза, приятная и острая на язык женщина, которая шила мужскую одежду для магазина на Пятой авеню. В одно из писем Даниэле даже вложил свою фотографию: на нем был элегантный костюм в полоску с приталенным пиджаком, шелковым платком, торчащим из нагрудного кармана, галстуком и шляпой – как у Хамфри Богарта в «Касабланке», не преминул уточнить он в письме. «Тебе нравится пиджак? Я сшил его по собственному эскизу!» – писал он. Даниэле обещал вернуться домой в декабре, как только закончатся курсы.