Анна присела на краешек стула и почти с благоговейным трепетом начала перебирать вещи на столе: позолоченную перьевую ручку и роман, о котором она никогда прежде не слышала. На обложке было написано – «Отцы и дети» Ивана Сергеевича Тургенева. Еще один русский, с нежностью подумала она. Рядом лежала раскрытая тетрадь с заметками и выписками, сделанными аккуратным изящным почерком. Анна подалась вперед, вчитываясь во фразы, которые Антонио, должно быть, переписал из романа: «Нигилист – это человек, который не склоняется ни перед какими авторитетами, который не принимает ни одного принципа на веру, каким бы уважением ни был окружен этот принцип». И чуть ниже: «Они молчали оба; но именно в том, как они молчали, как они сидели рядом, сказывалось доверчивое сближение».

Затем ее взгляд упал на черно-белое фото в серебряной рамке. Анна придвинула его к себе: на снимке маленькие Карло и Антонио были одеты как настоящие франты. Она улыбнулась, прижав руку к сердцу. Антонио на фото был серьезен и сдержан, а Карло, пристроившись рядом, корчил фотографу озорную гримасу. С тех пор ничего не изменилось, с улыбкой подумала Анна.

* * *

Однажды утром, когда Анна читала вслух «Грозовой перевал», Агата вдруг перебила ее:

– Что случилось с Клаудией? – спросила она.

Анна почувствовала, как ком подступил к горлу. Она оторвалась от страницы и несколько мгновений молча смотрела на невестку. Потом закрыла книгу и ответила бесцветным голосом:

– Она умерла во сне. Необъяснимая смерть, как сказал врач. – Агата приподнялась и села в постели, сцепив пальцы, а Анна продолжала: – Накануне вечером она была совершенно здорова… Я искупала ее, мы играли с мыльными пузырями. Я спела колыбельную, и она спокойно заснула в своей кроватке, укрытая розовым шерстяным одеяльцем. А наутро не проснулась.

Анна подняла глаза к потолку, сдерживая слезы. Она не стала рассказывать, как долго винила себя, считая, что дочь умерла по ее недосмотру. Как прокручивала в голове каждую минуту того вечера, как путались реальность и домыслы, окутывая разум непроницаемым туманом. Может, вода для купания была слишком горячей или слишком холодной? Да нет же, она точно помнила, как проверяла температуру локтем. Вдруг Клаудия не срыгнула после последнего кормления? Кажется, все-таки срыгнула. Или, может, ударилась головкой, а Анна не заметила? Но в тот день малышка не плакала и не капризничала…

– Бедная малышка, – прошептала Агата, накрыв руку Анны своей ладонью. – Теперь нас с тобой объединяет общее горе.

Анна открыла было рот, чтобы возразить, но промолчала.

* * *

В начале января прибыла партия из сорока тысяч виноградных саженцев, заказанных Карло: тридцать пять тысяч сорта «ниуру мару» и пять тысяч «мальвазия нера» из окрестностей Бриндизи. Шпалеры для лоз были уже готовы – их установили в точности по указаниям дона Чиччо.

Когда Карло впервые привел старика осмотреть земли, на следующий день после памятного визита, дон Чиччо упер руки в бока и обвел взглядом горизонт. Потом начал вещать. Прежде всего, объяснил он, нужно распланировать посадки. Если все сделать правильно, можно высадить до четырех тысяч лоз на гектар. Расстояние между рядами должно быть не меньше двух с половиной метров, от силы – три. Дон Чиччо отмерил три широких шага, показывая, как это должно выглядеть. Но когда он увидел, что Карло с усердием прилежного ученика записывает каждое его слово в блокнот в черной обложке, дон Чиччо лишь усмехнулся:

– И чего ты там строчишь? Я сам пришлю тебе опытных работников, они уже знают, что к чему.