– Я должна была… ножом…

Дыхание ее участилось, как после спринта. Или после марафона с психопатом.

– Что ты сделала ножом? Что ты хочешь мне сказать, Зои?

Девочка помотала головой.

А затем произнесла предложение, которое изменило все, только Милан в ту секунду этого не понял. Был даже не в состоянии понять.

– Меня зовут не Зои, – сказала она.

67

Милан моргнул. Его желудок сжался, на лбу выступил пот. Он списал эту реакцию тела на огнестрельную рану, которую больше не мог игнорировать.

– Меня зовут Линн.

«Как это возможно?»

На мгновение Милан подумал, что снова стоит перед неразрешимой загадкой, но в этот раз он сам нашел ответ.

Фотография! Они решили, что на оборотной стороне написано имя ребенка. Но зачем указывать то, что и так каждый может видеть? Поэтому почерк был таким детским. Девочка подписала на обратной стороне имя фотографа: своей матери Зои. Милан отстранился от девочки и отполз на коленях в сторону. К женскому телу на полу.

Взял труп за руку. Откинул окровавленные волосы с лица. Приподнял вуаль смерти и узнал ее.

«Нет!» – подумал он, не в состоянии закричать, настолько сильна была охватившая его скорбь.

Он не видел ее четырнадцать лет, и она изменилась за эти годы. Но несмотря на широко распахнутые мертвые глаза – удивленные, вопрошающие, кричащие, как и рот, – он ее узнал. Ивонн, его первая большая любовь. Девочка, позволявшая ему себя целовать, гладить и ласкать. Ивонн, которая отказалась от собственного имени и взяла себе новое. Зои – как героиня в книге. Подарившей им в юности любовный шифр, которым годы спустя она воспользовалась, чтобы позвать на помощь.

– Ивонн, – сказал он и снова притянул девочку к себе. – Я знал твою мать под другим именем.

– Я знаю, – всхлипнула Линн. – Она мне много о тебе рассказывала.

– О, милая! Линн, мне так жаль, – сказал Милан, полностью находящийся во власти своих чувств. Он мечтал закрыть глаза и отдаться обмороку, который все громче стучался в дверь его сознания. Но сейчас, когда он впервые назвал девочку ее настоящим именем, Линн не могла остановиться. Сначала сбивчиво, потом запинаясь и, наконец, с дикой злобой она сказала:

– Якоб нас пытал. Он отрезал моей матери палец, а мне вогнал скобу под ноготь. Вот. – Она подняла окровавленный большой палец. – Он злой, злой.

– Я знаю.

– Сегодня он заколол мою бабушку Сольвейг. И маму.

Линн хотела высвободиться из рук Милана, но тот не отпустил ее.

– Я должна была сидеть с ним впереди, – заплакала она. – Тут я нашла в машине нож и пырнула его в живот, поэтому мы перевернулись. Потом я искала маму и увидела, что она лежит здесь. Она мертва?

Девочка уперлась локтями ему в грудь. Боль в ране стала невыносимой, и Милану пришлось отпустить Линн.

– Мама умерла? – снова спросила она, разрывая ему сердце. – О боже, это я сделала? Я убила ее, потому что мы перевернулись?

– Нет, – ответил Милан. Он задумался. Следующие слова были бесконечно важны. Они должны прозвучать достоверно и убедительно, чтобы помочь справиться с неизбежной травмой.

Девочке была нужна надежда, что кто-то ей верит. Что она не виновата.

– Нет, Линн, – сказал он, различая приближающиеся сирены. Кавалерии спецслужб, которая опоздала. Битва уже завершилась. – Ты все правильно сделала.

Красно-голубые мигалки, озарившие кемпинг, заморгали через грязные окна трейлера. Стало светлее, когда дверь за ними распахнулась.