Эрик накрывает мою руку своей.

– Я клянусь вам: вас оправдают.

Как любой утопающий, я хватаюсь за соломинку. Я верю ему – и сразу вспоминаю, как плыть.

Фиц

Если бы Ромео было легко заполучить Джульетту, их история никого бы не заинтересовала. То же самое можно сказать о Сирано, Дон Кихоте, Гэтсби и их возлюбленных. Завораживает само зрелище – как мужчина расшибается в лепешку о каменную стену; завораживает интрига: сможет ли он снова встать и совершить новый бросок? На каждого любителя благополучных исходов найдется зевака, физически не способный оторвать глаз от автокатастрофы.

Но вот интересный поворот сюжета: а если бы ближайшая подруга Джульетты начала флиртовать с Ромео? А если бы Гэтсби однажды вечером напился и признался в своих чувствах Дейзи? Если бы кто‑то из этих безмозглых романтиков поперся черт знает куда, в резервацию хопи, и вернулся тем же маршрутом, беспрестанно ощущая кислотное жжение слова «сопляк» у себя в животе, поглядывая на любимую женщину украдкой, зная, что она едет домой, к другому мужчине…

Был бы кто‑то из этих романтиков достаточно безмозглым, чтобы после этого еще и поцеловать ее? Я – был.

– Слушай, – говорю я, – я не нарочно.

Одного взгляда достаточно, чтобы понять: она не верит ни единому моему слову.

– Обещаю, это не повторится.

Но Софи лишь щурится:

– Обманщик!

Я повел ее есть мороженое. Главным образом потому, что после вчерашнего мысль о разлуке с Делией казалась мне в равной степени невыносимой и желанной. Главным образок потому, что стоило мне появиться у порога – и нас обоих сковало страхом. И я бежал, схватившись за первую попавшуюся отмазку – Софи.

– Обманщик? – повторяю я. – Прошу прощения?

– Ты постоянно ее целуешь, – говорит Софи. – И обнимаешь. Когда возвращаешься из своих поездок.

Ну, может быть. Быстро чмокаю в щеку и заключаю в осторожные объятия друга – такие, знаете, в которых между телами непременно остается три дюйма, чтобы мы соприкоснулись на уровне плеч и постепенно разъединялись ниже.

– Она хорошо пахнет, правда? – говорит Софи.

– Прекрасно пахнет, – соглашаюсь я.

– Если любишь человека, можно его целовать.

– Я не люблю твою маму, – говорю я. – Нет, люблю, но по‑другому.

– Ты отдаешь ей всю свою картошку фри, даже если она не дает тебе свои луковые кольца, – говорит Софи. – И имя ее ты как‑то странно произносишь.

– Как?

Софи задумывается.

– Как будто оно закутано в одеяло.

– Нет, я не произношу ее имя, как будто оно закутано в одеяло. И не всегда отдаю ей свою картошку, потому что – тут ты права – она едой не делится.

– Но все‑таки ты не кричишь на нее, когда она к тебе несправедлива, – замечает Софи, – потому что не хочешь ее ранить. – Она берет меня за руку и повторяет: – Ты ее любишь.

Она тянет меня на игровую площадку. Я так давно перестал быть ребенком, что уже забыл, как возникает любовь, на каком она строится основании. А основание это – утешение. Когда я был маленьким, с кем я мог быть самим собой? Кому я мог доверить свои ошибки и мечты, свое прошлое? Родителям, няне из детского сада, Делии, Эрику. Это были первые люди, которых я полюбил.

Неужели все действительно так просто? Неужели любовь романтическая, и платоническая, и родственная – это все грани одного бриллианта, неизменно яркие, как его ни разверни?

Нет, потому что я уже вышел из возраста Софи.